Теперь, после упадка коммунизма, о славянах мало кто помнил. Или же выводил нехорошие ассоциации. Когда в добруджанской Медгидии, в довольно паршивом бараке-пивной возле рынка, как-то заговорилось на эту тему с попивающими цуйку мужиками в бараньих шапках, носимых на самой макушке, и когда у меня неосторожно вырвалось, что, мол, в румынском языке до сих пор имеется много славянизмов: ведь любовь – это dragoste, война – это războj, жертва - это jertfă, меня оттуда чуть ли не на кулаках вынесли, да еще и посоветовали, чтобы я как можно скорее пересмотрел собственные взгляды по данному вопросу. Турецкие слова, говорили мне, возможно, немецкие – ну ладно, только не славянские!
У славян в Румынии не самая добрая слава. Вот Польша – это нечто иное. Румыния является одним из немногих государств, наряду с, допустим, Грузией и Украиной, в которых Польша обладает чем-то вроде soft power. Польша в Румынии считается страной, которой удалось вполне нормально пройти трансформацию и дочалапать до вполне даже ничего статуса в ЕС, как политического, так и политического. И вообще, весьма себе симпатичная страна.
Корина, проживающая в Бухаресте, владелица весьма приятной забегаловки возле Gara de Nord, где в свое время нам удалось ввести в меню "бешеных собак"[136], рассказывала, поглощая тех же "собак", что в Польше впервые побывала в начале двухтысячных годов. В Кракове, на кинофестивале. Они шли под утро по трамвайным путям, и к ним подъехала полиция. Им просто обратили внимание, что по трамвайным путям ходить не следует, и уехали. Корина не могла сдержать изумления. Их не отвезли в участок, не влепили штраф, даже не обложили матом сверху донизу – просто обратили внимание и уехали. Вот это культура! – подумала она.
Еще больше ей понравилось то, что на фестивале, хотя это было утро понедельника, весь кинозал был заполнен, а люди еще сидели и на приставных местах. – В Бухаресте, - сообщила она, - мы рады, когда на подобные события в пятницу вечером набирается половина зала.
В Сату Маре нам удалось встретить полонофилов. Мы сидели в заведении под названием "Цеппелин" и покупали друг другу "шоты". Чем больше было "шотов" тем более гротескной становилась ситуация. Мы им говорили, что Румыния – это замечательная страна, а они, что нет, что Польша. И вот так мы и беседовали. Они показывали нам свои снимки из Польши. На них наши собеседники позировали с польским пивом, которое считали лучшим в мире, к чему мы подходили весьма сдержанно, они же, в свою очередь, удивлялись нашими глуповатыми восхищениями над румынскими "урсусом" и "сильвой". Внутрируританская ориентализация выпивох – это класс! Из пивной я выпал с сильным постановлением описать все это и посмеяться над самим собой. За мной выскочил один из наших новых румынских приятелей и с самого верха высокой лестницы бросился на проезжающее такси. Не под такси, а именно на машину. К счастью, не попал. Мы подняли его с асфальта, после чего он радостно побежал трусцой в темноту парка.
Очень южная Польша
У Румынии имеется очень много общего с Польшей. Мне так казалось, когда, покидая пост-немецко-венгерскую Трансильванию, я спускался вниз, с Карпат, отделяющих ее от наддунайской плоскостности, как раз в ту самую плоскостность, в Валахию. Валахия и Молдавия, то есть Старое Королевство, к которому в 1918 году присоединили Трансильванию, немного напоминали отношения послероссийской Конгрессовки с послевильгельмовской Великой Польшей и послегабсбургской Галицией. Румыния – это немножечко Польша, только лишь южная и отраженная в зеркале. С гор на равнину съезжаешь с севера на юг. В Мультению, что тянется и тянется своим монотонным и заброшенным пейзажем. Потому что пейзаж после выезда из оставшейся после немцев части страны, гористой и засеянной красивыми местечками, обладающими запирающим дух в груди устройством, формально делается более мерзким и обрастает неуклюжей застройкой. То есть, из Центральной Европы въезжаешь прямиком в Восточную Европу. Совершенно так же, как в Польше. Въезжаешь и сразу же видишь ту самую восточноевропейскую цивилизационную нестабильность. Здешние старые фотографии, сделанные в XIX веке, довольно часто походят на снимки городков Дикого Запада. Точно так же, впрочем, как фотографии, сделанные в Конгрессовке или других частях тогдашней России. То есть, низенькие каменные домишки на покрытых грязью улочках, деревянные лачуги с вывесками. Мужчины в шляпах, женщины в платьях с турнюрами, приподнимающие эти платья пальчиками, чтобы не измазать их в вечной грязи. В каком-то смысле, восточноевропейское пространство было пионерским, таким же образом, как американское. Точно так же его необходимо было заполнить неким содержанием из центра Европы, потому что собственного перед тем было мало. То есть, оно-то было, но оставляло после себя мало материальных следов. Валахия, Мазовия, Конгрессовое Царство, Старое Королевство. Плоскостность, возможно, низенькие холмики, и провинциальная застройка XIX столетия. То тут, то там незначительные следы чего-то более давнего, средневекового. Все это присыпано бардаком нескольких последних десятилетий, в течение которых, селяне, как румынские, так и польские, вышли из бедных деревень и, в конце концов, стали строить себе такие дома, какие им нравились. Результат таков, что в Конгрессовке, и в Старом Королевстве ничто к себе не подходит, потому что у каждого имеются собственные мечтания и фантазии, и строит он, что его душа пожелает. Только это и так мало по отношению к мечтаниям и фантазиям народа, еще более угнетенного историей, чем польские или румынские крестьяне, ибо, как сами крестьяне были быдлом для порльской шляхты или румынского боярства, так цыгане были козлами отпущения и для селян. И когда, в конце концов, у ромов появились средства на то, чтобы строить по собственному вкусу, вот тогда глаза всех смотрящих вылезали из орбит.
136
Wściekłe psy (ед. wściekły pies) – наиболее известный польский коктейль "на один глоток" (szot от short?). Один из рецептов: водка (около 15 мл), малиновый сок (около 10 мл), соус табаско (около 3 капель). В водку осторожно, по ложечке, вливаем малиновый сок. Добавляем три капли соуса. Попробуйте!