Короче, так, мы проезжали очередные местечки: Мостыска, Городок; шильдоза твм была такая, что голову срывало; люди кружили между выложенными паршивой плиткой тротуарами и мостовой, пробегая через подмокшие клумбы, потому что, как и в Польше, в Украине мало кто думает о порядочной пространственной планировке, а "копы" в своих экологических пиусах выглядели словно нездешняя мечта про идеальное общество, в котором реализуются уже не базовые потребности, такие как стабильность, отсутствие бедности и безопасность, но только такие, на какие способны позволить себе те, которые эту базу имеют.
Я шел от львовского вокзала в сторону города по их раздолбанной, растасканной дороге, вдоль трамвайных путей, проходил мимо неуклюжих будок, в которых предлагали кофе, напитки и чего еще там необходимо путнику для счастья; проходил мимо таксистов, что тянули путешественников за рукава, лишь бы только разместить их в своих такси и отвезти туда, куда они только желают; и вспоминал главную улицу в английском Феликстоу, прелестном приморском курортике, где я был недавно на литературном фестивале. Там реализовывались потребности не самой первой необходимости, а последней, потому что ежеминутно я проходил мимо каких-то мест, в которых можно было избавиться от избытков наличности затем, чтобы перечислить ее на благотворительные цели. Можно было почувствовать себя нужным, успокоить угрызения совести: что, мол, другим еще хуже, а мы ничего не делаем.
- Вот, - думал я, глядя на "копов", - эти экологические пиусы вам первые спалят, как только людей в очередной раз все достанет.
Понятное дело, праздник продолжался. Фасады сыпались, но на первых этажах домов каждая очередная забегаловка была гораздо более заебательской, чем предыдущая. Мы шатались от одной пивной до другой с Влодеком Костыркой, львовским художником, который в каком-то моменте собственной жизни осуществил, в принципе, полнейшую визуальную персонификацию Галиции в различных позах, в постмодернистском, частенько, исполнении; западно-украинских рыцарей и Франца-Иосифа на плате святой Вероники; потому что Костырко никакой не националист, наоборот, его тянет к удивительному соединению анархизма и радикализма, освященного Нестором Махно (к которому сам он относится не слишком серьезно), и ностальгии по belle epoque, которую представляли те времена, когда Львов был крупнейшим городом габсбургской Галиции.
Костырко показывал мне питейные заведения, интерьеры которых проектировал, и в каждом очередном мы становились более пьяными, а я ему говорил: Влодек[141], курва, глянь, как оно все выглядит, наверху преисподняя и рушащийся мир, внизу рай за большие гривны, ведь, в коце концов, людей это достанет, и они все нафиг спалят, и никого уже не будет интересовать, что дальше – уже только потоп, поскольку в такие моменты такие вещи никого не интересуют. Но Костырко отвечал: знаю, только, блин, перестань брюзжать, столько времени мы жили, как хрен знает кто в сером, коммунистическом городе, так что теперь желаю порадоваться хотя бы тем, что имею сейчас; а я знал, что он прав, и что на его месте я делал бы то же самое вместе с ним. Вместе с ним я танцевал на "Титанике" и глуповато утешался тем, что это еще не мой "Титаник", но прекрасно знал, что нет ничего такого, как "не мой "Титаник", и ежели чего здесь случится, волна зальет и мой, курва, "Титаник". Так что мы пили за Галицию, за Краков и за Львов, и за то, чтобы этот вот потоп так сразу не наступил. А после того мы исполнили гимн Австро-Венгрии на всех языках империи, считывая тексты со смартфона. Я был пьян, и мне по барабану была стоимость передачи данных, потому что украинскую SIM-карту в телефон я не вставил. Утро оказалось, что помимо ужасного похмелья меня ожидает необходимость оплаты гигантского счета.
Так мне и надо было.
На второй день, утром, за кофе и завтраке для похмельных, я ворчал своей хозяйке, пани Анне, у которой частенько останавливаюсь во Львове, что сам уже не удивляюсь возврату популизм на востоке Европы, потому что уже четверть века неразвитые общества реализуют потребности развитых и богатых обществ: свобода слова, толерантность, демократия, а ведь самая первая потребность – это безопасность. Хватило того, - говорил я своей хозяйке, - чтобы Запад почувствовал какую-то минимальную угрозу, и вот он уже голосует за трампов и подобных ле пенов, а что было бы, если бы ему пришлось проходить через то, что прошли мы, на Востоке. Стискивать зубы и верить в западные ценности.
141
Владимир Костырко, по-польски: Włodzimerz, уменьшительно-ласкательно, Włodek (Влодек).