Так что, понятное дело, - говорил я, - популисты натравливают народ на чужих, на украинцев, на мусульман, на поляков; но сам я уже не собираюсь блеять из чувства безопасности, потому что не важно, является угроза виртуальной или реальной – люди боятся. Мы же криками и насмешками их из этого страха не вырвем. Необходимо объяснять, - говорил я, - что все это не так, как говорят популисты, но только не обзывать, недооценивать их страхов, ведь если человек боится, то такого типа, который не видит угрозы, да еще ее, как ему кажется, провоцирует, он ненавидит более всего на свете и считает глупым эстетом, подвергающим опасности целый свет. Чувство безопасности необходимо людям дать, в противном случае, это начнут делать популисты, а как только они за это возьмутся, уже через пять минут от безопасности не останется и следа.
Пани Анна одним ухом слушала меня, а вторым, чего там говорят в новостях в вечно включенном телевизоре, и говорила, что да, все так, но на востоке Украины, там же живут варвары, пан Земек, у нас на западе – культура, приятные города, а у них – орки и чудовища. Я вздыхал и брался за кофе.
Вышел. Ходил по городу. На здании географического факультета висел плакат: "Украина – географический центр Европы" – с картой, которая должна была обосновывать данный тезис. Но чтобы Украина и вправду могла на данной карте служить "центром Европы", необходимо было сделать весьма неприятную для украинцев вещь: включить в Европу еще и Россию. Так что ее включили, но на висящей на стенке карте ее выкрасили в красный цвет, чтобы обозначить: это, мол, чуточку другая разновидность Европы.
А Украина, понятное дело, была "жовто-блакитною".
Донбасс
И что тут поделать, на "волчьи крюки" никто уже не обращает внимания. Всем достаточно объяснения, что это сокращение от "Идеи Нации" ("Iдея Nацiï")[142], и больше ничего, Так объясняют это люди из батальона "Азов", которые этот вот, ассоциирующийся с нацистами символ приняли своим гербом. "Идея Нации" – ничего более. Ну да, украинские слова начинаются с латинских букв. Азовцы, правда, это вам не западно-украинские сторонники автономии, которые с охотой перешли бы с кириллицы на латиницу, скорее уж наоборот, но как раз тут объяснение подходит, так что все о-кей.
На блокпосту перед станицей Луганская спокойно, солдаты, обряженные в форму, какую у кого имелась и какую кому дали, крутятся туда-сюда и скучают. Нужно ждать, так что ждем. Казацкие усы и "оселедцi" из моды не выходят.
- Немного страшно, - показываю одному из них "волчий крюк".
- Тоже мне, страшно, - скалит зубы тот. – Русские страшнее.
Так что сидим и смотрим, как они пуляют друг в друга. Ежеминутно кто-нибудь запускает слух, что будут окружать. А этого люди боятся больше всего: неволи. Потому что если какая-то случайная пуля или там ракета кого-то убьет, это уже не производит впечатления. Такой ведь ничего и не почувствует. А если ранение – то в госпиталь, а потом дома слава. Другое дело, если возьмут в плен. Никакой жалости нет. Громко этого никто не говорит, но втихую кто-нибудь да скажет, что было бы хорошо, чтобы украинская артиллерия не хренячила по жилым кварталам. Тогда, возможно, не так бы издевались. Хотя издевались всегда. У украинцев ведь тоже различные подходы имеются. Один раз – джентльменское отношение к пленным, а в другой раз – таких пиздюлин выпишут… Сидим на жаре, где-то в фоне слышна канонада. Сейчас я в замаскированном лагере на самой линии фронта. Маскировочные сетки между деревьями, полевая кухня, повар – веселый паренек, чувство юмора где-то как у французского мима – строит рожи, глаза вываливает, и вообще, есть в нем нечто от мима. Жара. Мухи. Пушки. Солдаты бегают только в военных портках. Но один, наоборот – в мундире и в трусах Расслабуха, словно в фильмах про Вьетнам. И все с автоматами. Один из них, сержант в синих вьетнамках на босу ногу, рассказывает, что изловили сепара. Он смеялся над тем, что парень желал, чтобы к нему относились "по-людски".
- И что с ним стало? – спросил я потом. – С тем сепаром?