Выбрать главу

— Работать, — усмехнулся Славин.

— Что значит «работать»?! Я должен согласовать идею в главке, Госплане, Главснабе, Минфине, Госстандарте, Госкомцене, академии! На это уйдет по крайней мере полгода… Так?

— Год.

— Я взял оптимальный вариант, — вздохнул Иванов, — со ссылкой на то, что моя отрасль особая, передовой рубеж науки, нам все же легче. А я сейчас про директора института одежды фантазирую.

— Тому надо полтора года.

— Хорошо мыслите, — кивнул Иванов. — Я отчего-то полагал, что представитель центральной прессы должен защищать существующее, ограничиваясь замечаниями косметического свойства.

— Газеты редко читаете.

— Что верно, то верно.

— Зря. Ну, поехали дальше…

— Поехали. Утвердил я тему, поставили ее мне в план. И все! Сиди, мозгуй, кропай, — зарплата идет, чего волноваться?! А ну, позволь мне пойти в вашу газету и напечатать объявление: «Научно-исследовательский институт приглашает на замещение вакантных должностей старшего научного сотрудника, младшего научного сотрудника и лаборанта сроком на два года по теме: „Создание покупаемых фасонов отечественной обуви“. Оплата труда — по способностям, от трехсот до тысячи рублей в месяц. Деньги, отпущенные государством на разработки фасонов сроком на год, если успели сделать качественные предложения и они внедрены в производство через восемь месяцев, распределяются между научными сотрудниками и рабочими в зависимости от их вклада в общее дело». Представляете, сколько бы мне пришло заявлений?! Но ведь у меня, у директора, даже статьи такой нет — на оплату услуг прессы! Я жульничать должен, чтобы такое объявление напечатать! Я обязан вовлекать в преступный сговор бухгалтера, кассира, профком — вот вам и нарушение закона. Допустим, сошло с рук. Предположим, три человека, отобранных по конкурсу, разработали новый фасон и прекрасную технологию… За полгода… Осталось десять тысяч рублей. Я обещал распределить их между теми, кто внес серьезный вклад в дело, которое сэкономит стране сотни миллионов. Думаете, мне позволят распределить эти деньги между десятью светлыми головами? Ха-ха-ха! Давно я так не смеялся! Общинной модели мышления угодно выдать премию тысяче сотрудников — по пятнадцать рублей, зато все равны, никаких обид! Бюрократ построил себе роскошный храм из инструкций: любое дело можно погубить, никто работы не спросит, только была бы соблюдена инструкция! А их у нас миллион! Пример номер два. В моем отделе работают двенадцать человек. Из них пять — настоящие инженеры, остальные — люди в науке случайные. Как я, начальник отдела, могу от них избавиться? Никак! Гарантированное право на труд!

— Вы против этого права?

— За! Двумя руками за! Но позвольте мне, начальнику отдела, платить пятерым светлым головам за их труд, за реальный взнос в дело, а не за тот стул, на котором они сидят! Конечно, при нынешней системе хозяйствования статистике куда как просто сводки составлять — никаких забот, знай крути арифмометр!

— Предложение? — снова повторил Славин.

— О главном я уже сказал. В начале нашего разговора. Нас душит скафандр бюрократического аппарата. Дайте руководителю задание и деньги. И, понятно, срок. Жесткий срок. Но позвольте мне, руководителю, стимулировать рост светлых умов для страны! Светлые умы и золотые руки — в результате ненормированной заинтересованности — давали бы народному хозяйству миллионную экономию. Тем, кто мыслит, тем, кто горит делом, позвольте мне платить так, как они того заслуживают!

— Вы, руководитель отдела, точно знаете, чего они заслуживают?

— Бесспорно!

— Ну а если руководитель — дурак? Такое возможно? Или человек со скверным характером? Или пристрастный? Или самовлюбленный? Или хам? От такого рода ситуации вы гарантированы?

— Ну вот, — вздохнул Иванов, — все возвращается на круги своя. Конечно, не гарантирован! Конечно, есть риск. Конечно, проще оставить все как есть. Знаете, какая у нас у всех болезнь?

— Не знаю.

— Мы хотим всё заранее продумать. А такое невозможно. «Он говорит, как Степанов, — подумал Славин, — его словами; у всех наболело, все об одном и том же…»

— Когда Циолковский начинал свое дело, — продолжил Иванов, — его объявили психопатом: чугунка еле-еле ходит, а он на небеса замахивается! Руководитель, к вашему сведению, это тоже талант! А мы ищем таланты не в живом деле, а в анкетах. Папа с мамой в порядке? В порядке! Выговоров не имел? Нет! Иван Иванович к нему благоволит? Вроде бы да. Пойдет! Через полгода видим: дурак дураком, тьма и чванство! Но снять не моги! Неудобно, только назначили, нас не поймут, надо с человеком поработать, не боги горшки обжигали… Во всяком деле важно начать, Виталий Всеволодович. Определить границы риска, точно знать конечную цель — и всё! Ура, вперед! Эксперимент — явление саморегулирующееся! Он отсекает дурь, если у тех, кто его проводит, есть права! На пустом месте инициативу не создашь. Либо бытие определяет сознание, либо — в пику этому положению, по догме Ватикана, — сознание определяет бытие. Я, знаете ли, противник расхожего: «Надо повышать сознательность!» Ну-ка, повысьте сознательность у рабочего на конвейере, если он не убежден, что в зависимости от того, сколь тщательно он заворачивает свою гайку, в конце года получит премию — и не двенадцать рублей, а пятьсот! «Человек есть то, что он ест!» — тоже, кстати, не Ватикан придумал, а наши великие предки! Мы все больше считаем, как, не уплатив, сэкономить, а надобно исходить из другого: как бы поскорее да получше получить, уплатив за отличную работу процент с прибыли. Все остальное — болтовня и химера.

— Скажите, Георгий Яковлевич, а вот можно просчитать, хотя бы приблизительно, какой урон был нанесен делу из-за того, что вы не поехали на конгресс в Будапешт?

— Можно, — машинально ответил Иванов, продолжая, видимо, думать о своем. — Тысяч на сто, считаю.

— Слишком уж круглая цифра, — заметил Славин. — Почему именно сто тысяч?

Иванов неожиданно поднялся со стула (как легко движется, что значит спортсмен):

— Погодите, погодите, а откуда вам известно, что меня не пустили?

— Так я в институте не только с вами говорил… Мир слухами полнится.

— А чего ж вы тогда со мной беседуете? Я же хам и разложенец! Клинья под меня бьете?

— Это не по моей части. Я, наоборот, и в падшем ангеле стараюсь найти черты непорочной девы. Нет, меня действительно интересуют реальные потери, если они были…

— Извольте… Наука ныне вне обмена идеями невозможна… Согласны?

— Вполне.

— Трата денег на повторение того, что уже где-то изобретено, — государственное преступление. Так? — атакующе спросил Иванов.

— Государственное преступление предполагает следствие и суд.

— Именно.

— Кровожадный вы.

— Нет. Я справедливый. И если моей стране наносят урон, это, полагаю, вполне подсудное дело. Доброта, знаете ли, бывает порою хуже воровства… Продолжаю… На конгрессах такого рода, какой был в Будапеште, собираются не болтуны, а люди компетентные. На Западе деньги на турне просто так не выпросишь, там все контролируется конечным результатом дела… У нас эта поездка была запланирована за два года еще… Кого тревожит, что лишь я, простите, не хвалюсь, стал определенного рода монополистом в моей проблематике? Никого. «Пошлем другого, из того же отдела, какая разница?!» Ну и послали профессора Яхминцева, который был и остается идейным противником моей концепции; в науке он случаен, не горит ею, а работает по теме, утвержденной в плане. То, о чем я мог говорить с испанскими, канадскими, чешскими и японскими коллегами, он не может. Идеи, рождающиеся в моей отрасли науки, патентуются на Западе не менее чем на сто тысяч долларов. Пару-тройку идей я бы наверняка привез, тем более меня там ждал Роберт Баум, владелец патентной фирмы, держит руку на пульсе передовой науки…

— Сам-то он исследователь?

— Нет. Бизнесмен. Но за одного такого неисследователя я бы трех наших кандидатов наук отдал…

— Откуда вы его знаете?

— Он к нам трижды приезжал в Дубну и Новосибирск на конгрессы… Серьезно говорю, тройку б любопытных идей я оттуда привез…

— Значит, если следовать вашей логике, убыток составил триста тысяч, а не сто, — заметил Славин. — Мне ваш директор сказал, что на ваше имя поступило новое приглашение, в Софию. Поедете?

— Пошел за билетом, — жестко усмехнулся Иванов. — Где продают?

— Почему не ставите вопрос о снятии взыскания?

— Потому что не считаю себя виновным.

— Почему же тогда не апеллировали?

— Потому что сначала надо провести закон о словесной градации между грубостью и констатацией факта. Яхминцева я считаю паразитом на теле науки, отказываться от моих слов не буду. За границу не рвусь, мне и тут хорошо.

— А ущерб? — тихо спросил Славин. — Вы спокойно относитесь к тому, что страна терпит ущерб из-за того, что вы не встречаетесь со своими коллегами? Как-то эта позиция не очень вяжется с тем, что вы говорили в начале нашей беседы, Георгий Яковлевич.

— Резерв прочности… Слыхали такую формулировку? Каждому металлу, сплаву, станку, ракете, человеку отпущен резерв прочности… Начну метаться — сосудик лопнет, и вся недолга… А так я в прекрасной форме, работаю с удовольствием, не стыдно смотреть на свое отражение в зеркале. Захотят разобраться — разберутся. Унижаться не намерен.