Слышу команду с КП:
— Дробь стрельбе. Спасать людей. Спустить шлюпки!
У нас в батарее были лучшие гребцы — призовая шлюпка. Шлюпки спустили быстро. Спасли тех, кого выбросило взрывом в море: часового на баке, Кичкарюка Ивана из нашего дивизиона и еще моториста с барказа. Ночью под правым выстрелом стояли барказы. В воде от взрыва образовалась впадина-воронка. Барказы в нее провалились. Кто наверху в них спал — тех выбросило на поверхность, кто внутри — погибли.
Меня послали в носовую часть — на разведку и помощь. Первым, кого я увидел, — нашего почтальона Блинова. Он лежал навзничь. Глаза были открыты, но уже ничего не видели. Помощь Блинову была не нужна… Я побежал дальше, к огромной — от борта до борта — дыре в палубе. Оттуда неслись крики и стоны, туда светили фонарями, спускали переносные лестницы… Весь бак был залит илом. Набрал его полные башмаки…
Никогда не забуду, как старшине 2-й статьи (фамилию не знаю) зажало полуоторванным комингсом правую руку. Как ни дергали его, как ни отгибали железо — крепко зажало, ни в какую. А нос погружается, вода подступает. Аварийный топор притащили: «Руби руку!» — кричат. А он не может, духу не хватает… В воду уже по грудь ушел… Притащили ему КИП-5, кислородно-изолирующий прибор, натянули маску, так он и ушел под воду, только свободной рукой на прощание помахал… Кислорода ему на час, наверное, хватило…
В корабельном карцере двое сидели. Один из нашей батареи — Иван Медведков, москвич, сирота. Нагрубил старшине батареи мичману Родионову и сел. Другой — Науменко, из электромеханической боевой части.
Часовой стоял из молодых — Ересько. Испугался крена, хотел бежать. Арестованные в крик: «Выпусти!» Ересько сбил прикладом замки. Успел. Выскочили. Науменко и сейчас живет, на морзаводе бригадиром дизелистов работает. А Медведков при опрокидывании утонул.
Весной ездил Медведков в отпуск. Коля Рылов его к себе пригласил — в тамбовскую деревню. Там Иван зазнобу завел и даже ребенка успел зачать — к ноябрьским праздникам ждали. Как раз и служба кончалась. Костюмчик к свадьбе справил. Да вот не довелось. И Коля Рылов погиб. И вот что обидно: живет где-нибудь Иваново дите, парню или девице сейчас уже за тридцать. А отца подлецом считают. Обещал жениться и не приехал. Похоронку ведь в ту деревню не прислали. Хотели с ребятами написать — да кому? На деревню девушке? Ни имени невесты не знали, ни названия села…
Сидели мы при орудии, пока не дали команду: «Не занятым борьбой за живучесть опуститься в кубрики, забрать комсомольские билеты, книжки «боевой номер»[9] и построиться на юте!»
Что было дальше? Бежим мы на ют по правому борту. Не успели добежать — новая команда: «Всем по боевым постам!» На наше счастье, на рострах стоял помощник командира Сербулов. Он-то сразу понял, что грозит, и на свой страх и риск адмиральскую команду отменил. Крикнул:
— Всем к борту!
Линкор уже вовсю кренился на левый борт. Мы помощника послушали, это нас и спасло. Перелезли мы через леера правого борта и встали на неотваленные выстрела. Под ним хорошо было добираться до десантных барж, что стояли под правым бортом. Но на пути к ним — парадный трап. У входа на него — врио комфлота Пархоменко с адмиралами. Застопорились мы. На адмиралов не попрешь. Сели на выстрел — ждем.
Старшина батареи мичман Родионов кричит мне с площадки грот-мачты:
— Виктор, давай сюда! Мачта в любом случае над водой останется… Давай шустрее, а то пожалеешь!
Мичман Родионов всю войну на «Красном Кавказе» прошел, знал, что к чему. Я бы полез к нему, но побоялся: уж очень высоко — 27 метров. С борта все же пониже прыгать… Не помог Родионову фронтовой опыт. Грот-мачта, облепленная на всех площадках и мостиках людьми, со всего размаху ухнула в воду и сразу же ушла в жидкий грунт на глубину своей высоты. Почти все погибли.
Мы же сидели за леерами на выстрелах, в общем-то на борту, и когда он стал выходить из воды — линкор опрокидывался на левый бок, — мы побежали по нему, как бегут по цилиндру эквилибристы. Сначала мы бежали мимо иллюминаторов по краске, потом краска кончилась, и за ватерлинией пошло мокрое, скользкое, обросшее ракушками железо. Оно надвигалось на нас, уходило под ноги со страшной скоростью, но все же мы успевали. Это был отчаянный бег — по борту опрокидывающегося корабля.
Вдруг перед нами вырос длинный полутораметровый барьер — скуловой киль. Ленька Смоляков, он впереди бежал, ухватился за киль и мне кричит:
— Держись за мои ноги.
Я схватил его за штанины, но в мои ноги тоже кто-то вцепился, потом еще… Я не удержался, оторвался, и вся цепочка покатилась по острым ракушкам — ладони, локти, колени, все в кровь. Но расцепились, кое-как вскарабкались к проклятой ребрине, перелезли через нее и очутились на спасительно широком днище линкора. Как на огромном плавучем острове. Много нас там оказалось, человек пятьдесят. В том числе и Ваня Сапронов из Воронежа, тот самый, что в гальюн нас за семь верст водил.