Арусяк зарделась, того и гляди воспламенится. Изумленно вперилась в Тэр-Аветиса.
— Если хочешь бежать с Мовсесом, я помогу, — сказал он, глядя на восходящую зарю. — Не смущайся. Я все знаю. Ступай, скорей найди его, скажи, Тэр-Аветис зовет. Да слышишь, никому другому не произноси этого имени, повесь на уста замок… Иди, иди. Чего растерялась? Я понимаю и тебя и Мовсеса… Любовь благословенна…
Арусяк хотела поцеловать его руку, покаяться, но Тэр-Аветис крепко обхватил круглые плечи женщины:
— Ты имеешь дело с другом, горемычная!.. Не бойся меня. Пойди отыщи Мовсеса и приведи его скорее. Очень нужен. Пусть ничто не тревожит тебя!
Долго ждал Тэр-Аветис, Арусяк не возвращалась. От гнева священник-тысяцкий не находил покоя. Он уже рвал и метал.
— Не поверила! Испугалась девчонка, бежала с Мовсесом, а! — ломая пальцы, разговаривал он сам с собою.
Наконец, не выдержав, приказал Горги Младшему ждать в шалаше: может, Арусяк все же вернется, — а сам отправился в монастырь.
На улицах стояли лужи после дождя. Голопузые ребятишки с наслаждением барахтались в них. Паломники спешили в монастырь, неся в руках кто жертвенных ягнят и петухов, а кто больных детей. С Арагаца дул свежий ветер. Пыльца пшатовых деревьев и белый ивовый пух носились в воздухе. Сидящие под стенами старики, то и дело вздымая руки, вставали и просительно кланялись:
— Благослови, во имя господа.
Только в эти минуты Тэр-Аветис вспоминал, что он в священнической одежде, и еще большим гневом наполнялось его беспокойное, непокорное сердце: «Ради чего в ряженые пошел!»
В ограде монастыря опять толпились бесчисленные паломники. Расталкивая их, тысяцкий на этот раз направился прямо в вехаран[49]. Там у дверей два-три десятка молодых монахов с шумом отталкивали нищих, убогих, всех, кто пытался проникнуть в палаты в надежде приложиться к руке католикоса.
— Успокойтесь, несчастные! — кричал возвышающийся над всеми монах. — Святейший выйдет к вам и выслушает всех. Успокойтесь, дети господни… Не мешайте молитве святейшего…
Тэр-Аветис увидел в толпе Мовсеса, в числе тех, кто оттеснял жаждущих благословения. Тысяцкий невольно усмехнулся. Перед ним встали Арусяк, пшатовое дерево…
Расталкивая локтями напиравшую на него толпу, Тэр-Аветис пробил живую стену и очутился возле Мовсеса.
— Куда прешь? — рассердился Мовсес — не узнал переодетого тысяцкого.
Тэр-Аветис припал губами к его уху:
— «Опротивел мне монастырь и это рабство. Я жить хочу, Арусяк…»
Мовсес побледнел, вцепился в священника и с ненавистью посмотрел ему в лицо. Тэр-Аветис хитро улыбнулся:
— С самого рассвета Арусяк ищет тебя, Мовсес… Не сердись! Я Тэр-Аветис. Похож? Веди меня сейчас же к святейшему.
Мовсес узнал наконец тысяцкого и смутился еще больше. Хотел спросить о чем-то, Тэр-Аветис не дал ему опомниться:
— После, после. Веди меня скорее. Горги Младший сейчас в шалаше у Арусяк. Ее ночными гостями были мы, не беспокойся.
— Но святейший велел никого не пускать к нему, — заговорил наконец Мовсес.
— Ты проводи меня только до покоев святейшего, а сам удались. И жди у Арусяк.
Мовсес подмигнул монахам, чтобы они дали дорогу священнику. Монахи вопросов не задавали, обступили плохо одетого, но повелительно сверкающего глазами священника и довели его до дверей покоев. Какой-то епископ оттолкнул Тэр-Аветиса и удивился, что тот не отступил, а больше того, сам же еще отстранил его локтем и, открыв дверь покоев католикоса, смело вошел туда.
— Непокорный, кто разрешил тебе явиться не вовремя? — послышался сердитый старческий голос католикоса.
Тэр-Аветис поднял руку:
— Не проклинай, святейший, я все равно этого не боюсь.
Он опустился на колени на разостланном возле дверей ковре. Сделав три земных поклона, еле коснулся усами золотистой бахромы ковра и поднялся.
Посреди большого зала стоял патриарх всех армян — престарелый, тщедушный католикос Аствацатур Амаданци.
Патриаршее одеяние и особенно пышная белая борода до пояса внушали почтение. На католикосе был фиолетовый, в цветах, филон с желтой бахромой понизу. Треугольной формы золотой венец, весь усыпанный драгоценными камнями, пламенел под лучами утреннего солнца, бьющими в многочисленные окна. Святейший держал в правой руке сверкающий бриллиантами крест, в левой — усыпанный драгоценностями патриарший посох. На плечи был накинут шитый золотом емифорон, полы которого спадали складками. В таком облачении католикос скорее походил на рождественскую игрушку, чем на живого человека.