Ованес Хундибекян проводил гостей и пошел искать Тэр-Аветиса. К своему удивлению, нашел он его в кухне за чаркой вина.
— Ты бесчестишь меня, Тэр-Аветис, — обиженно сказал паронтэр. — Неужели в доме нет более подходящего места, что ты сидишь в кухне?!
— Напрасно сердишься, — мрачно ответил Тэр-Аветис. — Тот, кто не оценит одного куска, не сможет оценить и тысячи. Говори лучше, на чем вы порешили?
Паронтэр помялся.
— Да пока, — сказал он наконец, — не пришли ни к какому соглашению, почтенный брат. Все думаем.
— Ну думайте. Рассудите, как найдете нужным.
Гостей провели в отведенную для них комнату. Слуги помыли им теплой водой ноги и бесшумно удалились.
— Понял, к чему они клонят? — спросил, ложась, Тэр-Аветис у Горги Младшего.
— Чего уж тут не понять. Ну и черт с ними! — сердито бросил Горги.
— Эх!.. — вздохнул Тэр-Аветис. — Мальчик ты еще, Горги. Напрасно сердишься. Ереванцы храбрые воины. Они нужны нам. У них десять тысяч войска. Будь они с нами, мы обязательно одолели бы турка. Останутся одни, пропадут: разветвленная река высыхает скоро, как бы она ни была многоводна. Наше несчастье в том и состоит, что испокон веков мы разобщены.
Было раннее утро. Дорогу, ведущую из города в крепость, развезло после ночного дождя. Лошади с трудом тащили карету пароптэра князя Ованеса Хундибекяна. Хотя крепость расположена не очень далеко от города — не больше часу ходьбы, — паронтэр и монах Григор сочли, что для большей важности, подобающей случаю, лучше поехать в карете.
Впереди высились Масисы[51] с густыми витками облаков над вершинами. С правой стороны в глубине ущелья гордо шумел Раздан. Утро было спокойное. На дороге встречались одиночные персидские воины.
Карета приблизилась к раскрытым воротам Ереванской крепости. Со сторожевой вышки узнали прибывших. Персидский юзбаши попросил их спешиться, оставить карету за воротами и войти в крепость. Это требование возмутило приезжих, но сейчас было не до ссор, и, чтобы не поднимать лишнего шума, они решили исполнить просьбу и спешились.
На маленькой площади перед дворцом копошились три персидских воина, убирали грязь после переночевавших здесь конников. Главный вход во дворец сиял красным, зеленым и синим цветом кирпича — словно пестрый ковер висел на стене. Паронтэр и святой отец долго ждали у двери, пока часовой, ушедший доложить о прибывших, вернулся с наибом хана.
— Что привело вас в неурочное время ко двору хана, почтенные мужи? — спросил высокий, весь в белом, похожий на столп наиб.
— Проводи нас к хану! — властно потребовал Ованес Хундибекян. — Мы не обязаны каждому объяснять, что к чему.
Наиб снисходительно улыбнулся. И в этой улыбке сквозила плохо скрываемая ненависть.
«Улыбайся пока… Придет время, подожмешь хвост, как кошка», — подумал о нем Хундибекян.
В последнее время персияне относились с вынужденным уважением не только к армянской знати и духовенству. Они ломали шапки и перед простыми горожанами. Ничего не поделаешь. Сидят, что называется, на пороховой бочке. Персия при последнем издыхании. Русские стоят за спиной армян. В Сюнике и Арцахе Давид-Бек сколотил большое войско, а турки-сунниты не сегодня-завтра подойдут к стенам Еревана. Нужда заставляла персиян изображать миролюбие и добросердечность в отношениях с армянами.
Мирали хан принял представителей города с подчеркнутой почтительностью.
— Очень рад вам! Вы осчастливили меня в это утро! — с льстивой улыбкой на лице воскликнул он, приветствуя входящих, и долго тряс им руки, слегка даже склонившись перед гостями. — Пожалуй, кешиш-баба, пожалуй, дорогой шахап[52] Ованес. Я видел хороший сон этой ночью. Надеюсь, аллах привел вас в мой дом с добрым делом.
Хан усадил гостей на подушки, разложенные на широких тахтах его приемной, а сам остался стоять.
— Нам надо поговорить с тобою наедине, хан, — сказал паронтэр Ованес.
— Сделайте великую милость, — ответил хан и, посмотрев на наиба, указал ему взглядом на дверь. Тот побледнел, низко поклонился хану и медленно вышел. Хан сел. Он поднял тонкие полоски крашенных хной бровей и вопросительно посмотрел на гостей. Лицо его было неподвижно, глаза — холодные и пустые. И хотя душа персиянина была полна тревоги, он умел притвориться любезным и скрыть свое смятение.
— Великий хан! — заговорил паронтэр. — Ты владыка наших голов, защитник и блюститель нашего города. Ты знаешь, что мы никогда не уклонялись от выполнения твоей воли, даже самой малейшей. И мы никогда не беспокоили тебя без причины…
51