— Знаю, знает и она. Слышали о твоем наезде туда.
Военачальники с приметным недовольством переглянулись. «Куда это тянет Мхитар? — с горечью подумал мелик Багр. — Завтра он отнимет и мою деревню, передаст Армянскому Собранию». Он откашлялся, глотнул слюну. Ему вдруг показалось, что перед ним не Мхитар, а кто-то чужой. Все молчали. Молчал и Мхитар. Сидел неподвижно, задумчиво уставившись в пол. И только на виске жилка стала дергаться заметнее.
— Ну? — наконец поднял он голову. — Чего молчите, будто все в рот воды набрали? Говорите же… Я знаю, о чем вы думаете. А вот крестьяне села Бех восстали. На крышах среди белого дня зажгли костры. Преподнесли ощипанных кур. Бесчестие неслыханное, понимаете? Они умирают от голода. И это — когда нависла опасность. Спрашиваю вас — пойдет ли против врага голодный шинакан?![79] Нет, не пойдет. Зачем ему идти, если мы вырываем у его детей последний кусок хлеба. В рудниках Каварта гнули спины не люди — скелеты. Известно ли это вам, почтенные князья? Нет! Пхиндз-Артин заставляет людей работать в подземелье до тех пор, пока не испустят дух…
Слова бессильны были облегчить душу Мхитара. Он был полон негодования.
— Артина давно нужно было наказать, — заговорил князь Баяндур.
— Монастыри торгуют людьми, знаете ли вы об этом? — продолжал спарапет. — Артин покупает осужденных церковью и бросает их навечно в свои рудники.
Слушая Мхитара, Тэр-Аветис все больше и больше удивлялся. Чувствовалось, что он искренне страдает.
— Мир так устроен, его не изменишь, — сказал он с грустью. — Но Артина следует наказать строжайше.
Мхитар приказал привести Пхиндз-Артина. Мелики облегченно, с нескрываемой радостью вздохнули: наконец-то самый богатый в стране человек будет наказан. Не могли переносить этого разбогатевшего, пресыщенного ходжу. Они с мечом в руках сражаются с врагом, а он в это время копит горы золота, жрет плов с куропатками и наслаждается в своем роскошном замке.
Но Тэр-Аветиса мучали и другие мысли. Внешне он казался спокойным, и трудно было угадать, что его тревожит. «Не сегодня-завтра османские полчища хлынут в нашу страну, а спарапет, вместо сплочения сил, дает повод для раздора, — думал он. — А пострадает народ. О его судьбе должно думать прежде всего». Он повернулся к Мхитару, чтобы высказать это, но тут в дверях показались тикин Сатеник, Гоар и мать Пхиндз-Артина — все в черных одеяниях и со слезами на глазах. Мхитар вздрогнул от неожиданности.
— Зачем пришли? — обращаясь к жене, гневно спросил он.
Женщины опустились на колени у дверей. Мать Артипа протянула вперед руки.
— Убей меня, всемогущий властелин, но не казни моего сына… — сквозь рыдания произнесла она.
— Утихомирь гнев свой, Мхитар… — нежным, но решительным голосом сказала тикин Сатеник. — Прости Артина, он раскаялся, как истинный христианин. Не обрати в сирот его детей, не обрекай его жену раньше времени носить черное вдовье покрывало.
Она умолкла и опустила голову, не в силах больше смотреть на гневное, напряженное лицо мужа, на его искрящиеся от злости глаза и дергающиеся руки. Военачальники, стараясь не глядеть на рыдающих жен, молчали.
— Вставайте! — загремел Мхитар так, что все вздрогнули, удивленно посмотрели на него: «Не сошел ли он с ума?» — И убирайтесь вон… Горе стране, над правителями которой будут властвовать женщины… — произнес он в ярости.
Но в это время шумно открылась дверь, и воины, втащив полуживого Артина, бросили его под ноги Мхитара. Мать Пхиндз-Артина вскрикнула и упала без чувств. Артин, судорожно цепляясь и тяжело дыша, произносил какие-то непонятные слова. Из-за двери слышался плач его жены и детей.
— Уймись, Мхитар, небесная кара настигнет тебя! — выкрикнула тикин Сатеник. — Услышь мольбу этих несчастных.
— Выведите их, — указывая рукою на женщин, приказал воинам Мхитар.
Тикин Сатеник вскочила с гордым достоинством, подняла вместе с Гоар мать Артина и увела ее.
— Пощади, властитель наш, я собака твоя, — целуя сапоги Мхитара, умолял Пхиндз-Артин.
Цепь необычных, неожиданных событий настолько потрясла Мхитара, что ему казалось, что он видит все это во сне, что все это кошмар, какая-то сумасшедшая игра. Почувствовав кого-то у своих ног, он с отвращением отодвинулся, и в этот миг кошмар рассеялся, уступив место суровой действительности.
— Позовите палача, — вытерев холодный пот на лбу, глухим голосом приказал он.
Палач не заставил себя ждать. Вошел одетый в красное детина и, не ожидая приказания, заученным движением, как человек, хорошо знающий свое дело, оторвал от земли лишившегося чувств Пхиндз-Артина, поднял его, как дети с отвращением подымают грязного щенка, и посмотрел на Мхитара: