Только во дворе казармы с Акопом заговорили.
— Не кричи! — сказал десятник. — Никакого горя мы тебе не причиним, а ведем к нашему господину, только и всего!
— Над отцом своим посмейся, желторотый! — не поверив ему, крикнул Нагаш. — Цари и князья давно плюнули на меня, горемыку. Зачем я им?..
Воины привели в порядок его одежду, кое-как убедили, что ничего ему не угрожает, и отвезли в дом военачальника Константина.
Давид-Бек, уже переодетый, остановившись под одним из многочисленных сводов дворца, вел разговор с главою амкарства[37] сюникских купцов паронтэром Агулиса меликом Муси, чернобородым человеком в длиннополом синем кафтане до самых пят. На красном широком поясе у Муси висели длинные четки. Его лысая голова, покрытая мелкими капельками пота, напоминала круглую дыню. Рядом с величественным Беком Муси казался совсем маленьким и невзрачным.
— Сейчас в самый раз возобновить нарушенную торговлю, — внушал Давид-Бек. — Вот моя воля. Ты глава амкарства, и ты должен взять это в толк.
— Чем нам торговать, тэр Давид-Бек, камнями, что ли? — пролепетал, заикаясь, Муси. — Нет у нас товаров, дотла обобрали. В амбарах один ветер гуляет.
И он начал плакаться на горький разор, в который впали купцы из-за войны с Персией, в результате чего закрылись торговые пути, ведущие в Стамбул и Исфаган.
Бек смотрел сверху вниз на этого плешивого человечка, и в нем все больше росло желание плюнуть в его круглую физиономию, смешать лгуна с землей… Но приходилось сдерживать себя, ибо только Муси, этот самый богатый в стране человек, мог восстановить торговлю и наполнить казну Верховного Собрания. Армянские купцы покорны Муси, с ним считаются европейцы, его караванам предоставляет свободный проход даже турецкий султан.
— Твои предки, Муси, торговали с Ленк-Тимуром, они наполнили казну Джихан шаха, благодаря им был богат шах Аббас, я уж не говорю о Венеции, Стамбуле и Астрахани, где они тоже торговали ювелирными изделиями и драгоценными камнями, лавки свои имели. Вы, купцы-армяне, содержали многие государства мира, а теперь, когда мы обрели свою государственность, не желаете развивать торговлю у себя?.. Остерегись, мелик Муси…
И, не ожидая ответа, Бек направился в отведенную ому комнату. Там уже ждал Нагаш Акоп. Бек долго рассматривал несчастного, который еще не оправился от неожиданного происшествия и потому недоверчиво глядел на вошедшего. Бек медленно приблизился к нему, взял за руку, дружески пожал ее.
— Ты узнал меня, Нагаш Акоп? Мы встречались сегодня.
— Впервые вижу тебя, человек. И желал бы знать, кто ты такой?
— Я Давид-Бек.
— Не верю! — отпрянул художник, устремив на него свои большие пытливые глаза. — А я-то думал, что существует на свете хоть один властелин, имеющий жалость к несчастным. Выходит, я ошибся.
— Почему же? — удивился Бек.
— Ты велел привести меня к себе связанным. Применил насилие. Да, ты Давид-Бек! Но тебе не стоило бы забывать, что я — Нагаш Акоп. Обессмертить смертных волен только я. Ни насилие, ни меч, ни имя твое на такое не способны. Доселе я слышал о тебе лишь доброе, все, что возвышает человека до величия…
— Прости меня, Нагаш, — сказал Бек, — за это печальное недоразумение. Мои люди на знали, что ведут тебя ко мне. Я радуюсь твоему возвращению из плена. Знаю о твоей славе и знаю, на что ты способен, и достойно ценю светоч твоего искусства.
— Что ж, это похвально, — улыбнулся исстрадавшийся живописец. — Если в тебе действительно жива любовь к прекрасному и возвышенному, а такое редко встречается у властителей, я прощаю твой поступок. То, что ты снизошел до беседы с несчастным и обездоленным, делает тебя выше и величественнее всех князей и царей, которых я видел и рисовал.
— Я был сотрапезником твоего отца, великого Нагаш Овнатана…
— Того, кто умер в несчастий, изгнанником, когда ты был уже властелином, — вздохнул Нагаш Акоп.
Давид-Бек слегка смутился.
— Знает бог, что беда его осталась мне неведомой, — сказал он виновато. — В те дни вся земля наша была в опасности. Теперь бы я отдал жизнь за твоего отца…
— Он радовался тобою начатому делу, — заговорил шепотом Акоп. — Мечтал видеть воскресшей армянскую власть. Желал быть твоим помощником, но смерть сразила…
— Мир праху его, — взволнованно произнес Бек. — Что ж теперь делать, горем беде не поможешь. Ушел великий Нагаш Овнатан, но остался ты. И в этом наше утешение. О твоей беде я наслышан. Отрешись от нее, мужественный человек, и останься полезен армянскому народу. Я помогу тебе восстановить твою разрушенную мастерскую, где ты мог бы учить других писать портреты.