— Сто восемьдесят.
— Рамиков сколько?
— Больше половины.
— А как озимые?
— Хороши, зеленеют. Да будет глух сатана, не сглазить бы. Не дай бог, случится град.
— На заре созови народ на церковное подворье. Всех, до одного. Есть приказ от Давид-Бека.
— Никак, война?
— Поживи, узнаешь, — бросил Есаи и вышел.
В темноте не спеша побрел он в конец деревни — на кладбище, на могилу жены. Хотелось сбросить с плеч, как чоху, всю тяжесть дневного ада. До чего же страшна судьба!.. Всюду кровь…
До рассвета просидел Есаи на могиле жены: как бы заново прожил свою жизнь.
Сооруженная в конце десятого века, церковь эта похожа на чудесный храм. Надпись на дверном камне гласит, что построена она княгиней сюникской Софьей «во спасение души». В церковном дворе много старинных могил. На иных хачкарах уже едва различимы письмена, и все оттого, что крестьяне очень любят посиживать на них и, больше того, частенько насыпают соль для быков и овец, те и знай лижут камни вместе с солью.
Чакатенцы собрались быстро. Старики привычно расселись на хачкарах. Молодежь топталась тут же.
Старый священник уже было задремал, свесив бороду на грудь.
Но вот пришел Есаи с сыном, в полном боевом облачении, в сопровождении воинов. Все поднялись со своих мест. Один священник остался сидеть.
— Здравствуйте, сельчане, — громко приветствовал Есаи. — Как живете-можете? Как домочадцы?
— Благодарение богу, живы! — отозвались один-два человека. — Да будет добрым твой приезд!
Люди с восторгом и удивлением смотрели на Есаи. Односельчанин не чета им. Вон какое у него оружие и одет как! Зато лицом изменился. Жестокий, суровый.
С сыном-старостой расправился круто, но это понравилось всем.
Есаи, не сходя с коня, объявил, что прибыл он по приказу Давид-Бека за податью.
— Мы держим путь в Гандзак, братья-армяне! — сказал сотник с воодушевлением. — Великий государь российский едет в нашу страну. Встречать его будем!
— В добрый час! — отозвались в толпе.
— Да неужто ж не в добрый? Наконец избавимся от вечного страха быть порабощенными персиянами и турками. Под русским владычеством заживем как люди. Но для этого нам и ваша помощь нужна. Село должно поставить Давид-Беку тридцать мулов, пять погонщиков, три халвара[44] ячменя и пять халваров муки для войска; кроме того, дадите трех быков и двадцать овец на мясо. Слышите? Это не просьба, приказ. Выполняйте его. Даю вам сроку до полудня.
— Что же это, выходит, у русского царя хлеба нет? Есть ему нечего, что ли? — спросил кто-то недовольным голосом.
— Нечего зубы попусту скалить. Не царь у вас хлеба просит, а войско его кормить надо! — рассердился Есаи. — Мы все уже служим русскому царю, понимаете вы это или нет? Войско царя идет в нашу страну…
— Слава богу, что идет, все глаза извели, дожидаясь! — закричали с разных сторон.
— Хорошо, что идет, дадим все, что можем! До последнего зернышка подберем и отдадим! Только бы жить нам в братстве с русскими…
— Отдадим, отдадим! — вторила толпа.
И действительно, скоро в церковной ограде уже высилась целая гора чувалов с мукой и ячменем. На большое дело жертвовали все — кто сколько мог, и добровольцами вызвались больше двадцати человек. Но Есаи взял только пятерых. И был несказанно рад, что уже в первом селе дело пошло столь удачно. Он знал, что не из страха односельчане выполняют приказ Давид-Бека; попроси у них сейчас колыбели, и те отдадут. Уж очень народ ждет прихода русских и надеется с ними победить. Есаи с грустью оглядел босых, одетых в лохмотья рамиков, и сердце у него сжалось. Небось ведь самим нечего есть, а амбары опустошили.
— Я доложу о вашей щедрости самому царю, — сказал он и сам устыдился за ложь: где ему увидеть царя? — Одно меня удивляет, — продолжал Есаи, — почему вы не расплатились со старостой, когда он творил беззаконие? Знайте, времена изменились. Теперь не то что при персах! Теперь мы сами хозяева в своей стране. Если старшина посмеет и впредь притеснять вас, убейте его, взращенного на нечистом молоке! Спуску не давайте!
Никто не издал ни звука. Люди ушам своим не верили: о сыне ведь своем говорит… Да и как это, убить старосту! На то он и староста, чтобы быть жестоким!
…Вернувшись в дом сына, Есаи вошел поначалу к невестке. Бледная, как тень, она склонилась в молитве перед ликом богоматери. Пахло воском и ладаном. При виде свекра несчастная замерла.
— Мягкое у тебя сердце, доченька, — не осмеливаясь приблизиться к ней, сказал Есаи. — Ты так перепугалась, что и я и муж твой теперь во грехе. Бог простит нас. На вот, возьми эти деньги. — Он бросил кошелек к ногам оцепеневшей невестки. — Купи свечей и поставь к кресту Агравакара. Ну, оставайся с богом, я должен ехать.