Работа во Владимирском соборе не имела положительного влияния и на Нестерова. Многие отрицательные качества его последующих произведений оказались связанными с принципами, положенными в основу росписей Владимирского собора.
Нестеров с большим интересом и вниманием относился к своей работе в соборе. В 1893 году он совершает специальное путешествие за границу в целях изучения старого византийского искусства, посещает Константинополь, Равенну, Палермо, Рим (где, между прочим, встречается с Д. В. Айналовым — великолепным знатоком древней живописи), знакомится с росписями римских катакомб. Все это оставило глубокий след в душе художника, однако мало способствовало совершенствованию его религиозных росписей. «Я благодарно вспоминаю и эту свою поездку, — писал в своих воспоминаниях о путешествии 1893 года Нестеров. — Много я видел, многому научился, а если и не сумел применить виденного так, как потом казалось, то, значит, или еще не пришло время, или вообще, как часто я думал потом, я не был призван сделаться монументальным храмовым живописцем, оставаясь с самых первых своих картин художником станковым, интимным, каким некоторые меня и до сих пор считают»[57]. Следует, однако, сказать, что положительные и отрицательные качества росписей Нестерова имели не только субъективные, но и объективные причины, о которых говорилось выше.
Нестеров проработал в соборе с 1890 по 1895 год. Его кисти принадлежат четыре иконостаса нижних и верхних приделов (шестнадцать фигур), два запрестольных стенных образа на хорах: «Рождество» (в алтаре южного придела), «Воскресение» (в алтаре северного придела) и «Богоявление» в крестильне.
Придя на леса Владимирского собора еще совсем молодым художником, Нестеров, естественно, испытал влияние В. Васнецова, многие из его работ исполнены под впечатлением васнецовских образов (святые Кирилл, Мефодий, Михаил митрополит). Но постепенно, путем преодоления и переработки разнообразных влияний (не только национальных, но и зарубежных), путем осмысления всего увиденного им во время заграничных путешествий, художник вырабатывает свой стиль храмового живописца. Язык Нестерова, несмотря на определенное сходство с манерой Пювис де Шаванна, с его принципами соотношения фигуры и пейзажа, с трактовкой самого пейзажа и колористическим решением, тем не менее отличается своеобразием, вытекающим из собственных представлений о роли религии в жизни человека.
Образы святых Бориса, Глеба, княгини Ольги отличаются необычным для русского искусства того времени подходом к религиозной живописи. Фигуры святых помещены на фоне русской природы, с ее тонкими березками, елочками, рекой, озером, лесом. Художник подчеркивает их чистоту, кротость, нежность. Они лишены той страстности, той жизненной активности, которая отличает лучшие образы В. Васнецова в этом соборе.
Святые Нестерова осторожно ступают по земле тихой, чуть слышной поступью, головы их задумчиво склонились, в глазах тихая радость. Нестеров постоянно подчеркивает их мягкую, тихую благостность, какую-то умиротворенную покорность.
Работы Нестерова вызвали очень большой интерес. Критика широко отметила в печати их появление, их своеобразный характер[58].
Безусловно они не были посторонним для творчества Нестерова церковным заказом. В них отразились определенные художественные искания мастера в этот период[59].
Работа Нестерова в сфере чисто религиозной живописи определила одну новую черту, сказавшуюся в дальнейшем, — появление весьма естественной условности изобразительного языка. Однако в большинстве росписей Владимирского собора она еще не была найдена. Реальный русский пейзаж, столь поэтически воссоздаваемый, оказался совершенно оторванным от самих образов святых. Их душевное состояние граничит с мистицизмом. Недаром критика отмечала, что условность Нестерова переходит порой в декадентство[60]. Черты условности, причем условности малоубедительной, далекой от подлинных монументальных форм, постепенно нарастали. Не ставя перед собой задачи определения художественного качества, сравним образ св. Глеба (1891) с образом св. Варвары (1894). Если в первом реальный русский пейзаж составлял основное достоинство произведения (хотя его подробность и описательность мало способствовали созданию монументального образа), то второй, более удачный в изображении самой фигуры святой, отмечен декоративно-условным решением пейзажа[61].
58
В «Журнале для всех» один из критиков («А») писал: «Вера Нестерова — не подвиг, не исступление, — это покорность, полное признание ее силы, ее власти, полная отдача самого себя целиком ей, без сторонних мыслей, без чувств, мешающих ей жить в нас. Дух не „извел“ тела, не измозжил его, а, победив греховную оболочку, сделал ее достойною воспринять вдохновение свыше…» («Журнал для всех», 1903, № 10, стр. 1253–1254).
59
Серьезный анализ работ Нестерова во Владимирском соборе мы находим в статье В. Л. Дедлова «Собор св. Владимира в Киеве и его деятели» (журн. «Книжки недели», 1896, сентябрь, стр. 65–73).
60
См.
61
Подготовительный рисунок к «Св. Варваре» был сделан с дочери А. В. Прахова, Е. А. Праховой, близкого друга художника (1894; Русский музей). Нестеров считал образ св. Варвары наиболее удачным среди работ Владимирского собора. Он писал в 1894 году: «В образе есть воодушевление, экстаз, и я дерзаю думать, что из моих произведений это пока одно из самых тонких, но правду, конечно, покажет время» (цит. по кн.: