В 1914 году Нестеров вплотную приступает к давно задуманной большой картине «Душа народа» («На Руси»). Работа над этюдами к этой картине, которую Нестеров первоначально назвал «Христиане», началась еще в 1907 году. Тема картины не была новой. Начатая в «Святой Руси», продолженная в росписи трапезной храма Марфо-Мариинской обители («Путь к Христу»), она, видимо, весьма занимала воображение художника.
Окончательному созданию картины «Душа народа» предшествовала огромная подготовительная работа. В собрании Н. М. Нестеровой, а также в других собраниях, хранится множество рисунков и живописных этюдов, за каждым из которых чувствуется серьезность исканий. Многие из них первоклассны по своему художественному качеству. Есть рисунки одежды, отдельных предметов, различных фигур, точные и академически строгие по манере. Есть живописные этюды, изображающие русских баб, мужиков, солдат, монахов, монахинь, детей. Объемные, конкретные, великолепно передающие натуру, они отличаются как жизненной верностью характеристик, так и живописной красотой. Никогда раньше художник не был столь трезв в изображении своих моделей, никогда не передавал столь полнокровно, с такой жизненной силой и убедительностью реальную живую натуру, не подчиняя ее своей идее, а давая во всей правде ее собственного бытия.
Этюд к картине «Душа народа» («На Руси»)
Картина была закончена в конце 1916 года. Основная ее идея, по словам самого Нестерова, следующая: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, яко ти насытятся»[137]. Эта тема — ведущая в картине. Изображен берег Волги у Царева кургана. К берегу реки медленно движется толпа людей; создается впечатление, что она остановилась. Люди различны, это русский народ вообще — народ всех сословий, всех классов, от царя и до слепого солдата, от Достоевского, Л. Толстого, Вл. Соловьева до хлыстов. Здесь мужчины, женщины всех эпох, возрастов, слоев, стяги воинства российского, хоругви, а впереди этой разнообразной толпы легко, едва касаясь земли, ступает мальчик в крестьянской одежде с котомкой за плечами, с туесом в руке. Он оторвался от толпы, точно намешанной из людей, обуреваемых различными помыслами и страстями, и идет легко, почти неслышно, приложив маленькую худую руку к груди, идет к расстилающейся перед ним спокойной глади реки.
Этюд к картине «Душа народа» («На Руси»). 1916
Н. Евреинов писал в своих воспоминаниях: «— Мальчик, разумеется, и придет первым в царствие небесное, — заметил мне М. В. Нестеров и тут же объяснил идею картины, сущность которой в том, что у каждого свои „пути“ к богу, свое понимание его, свой „подход“ к нему, но все идут к тому же самому, одни только спеша, другие мешкая, одни впереди, другие позади, одни радостно, не сомневаясь, другие серьезные, умствуя…»[138].
Душа народа (На Руси). 1916
Нестеров в этой картине как бы создает исторический групповой портрет людей, взыскующих правды, идущих к познанию истины разными путями.
В своей религиозной концепции, смысл которой состоял в стремлении сделать как бы срез русской истории, всех слоев общества и объединить их различные искания единством помыслов, Нестеров, видимо, опирался на взгляды, широко распространенные в то время в реакционных философских кругах. Так, например, Н. А. Бердяев призывал положить в основу общественного миросозерцания «идею личности и идею нации взамен идеи интеллигенции и классов»[139], пытался опереться в своих рассуждениях и перенести их «в ширь национальной, всенародной жизни с ее историческими перспективами и связью этих перспектив с историческим прошлым[140]».
Противоречивые искания, сомнения, поиски духовной силы и опоры, которые занимали многих людей того времени, их идеологические умонастроения, их стремление к вере или отходу от нее Нестеров точно примиряет все и вся, ведя людей за мальчиком, очищенным от сомнений и колебаний.
Нестеров в этой в целом реакционной по своей сущности картине проповедует моральную чистоту и душевную ясность, видя в этом смысл жизни и примирение всех разнообразных религиозных исканий. Картина писалась в период первой мировой войны, в период обострения человеческих страданий, народного горя, в период назревания революции, идейного обострения социальной борьбы.
Летом 1915 года Нестеров писал А. А. Турыгину: «Да! „Подагра подагрой“, а „события“ больше чем подагра меня измочалили… Все, чем жил годами — „Христиане“, выставки и там и сям, все теперь ушло далеко, стало малоценно, куда-то „поплывем“ как в тумане. Война, Россия, „что будет?!“ — это и стало вопросом жизни»[141].