Вот в чем Ваша большая сила и „магия“, и я ей был покорен на минувшем прекрасном вечере, коего Вы были радостью и украшением, и я безмерно Вам благодарен.
Я Ваш должник, но не неоплатный»[206].
Осенью 1936 года Нестеров сообщил Держинской о своем желании сделать ее портрет. «„Присматривался“ он ко мне долго — писала Держинская С. Н. Дурылину. — Часто, когда я приезжала к М. В., он отойдет от меня — я сидела на диване — и смотрит — то прямо, то отходя в сторону. Много раз он смотрел на руки. Мне он ничего не говорил, но я стала замечать, что он следит за мной. Сначала я далека была от того счастья, которое я потом узнала, — о желании М. В. писать мой портрет. Под конец стала догадываться…»[207]. Сеансы были начаты только 3 декабря. Нестеров выбрал ясный морозный день. По свидетельству Дурылина, художник, в отличие от своих прежних портретов, очень долго искал позу, костюм, обстановку (в этом проявляется черта, связывающая портрет Держинской с портретом Таль).
Нестеров, по словам С. Н. Дурылина, не раз говорил ему, что он ставил себе «большую трудную задачу: теплая правда характеристики должна быть выражена в форме парадного портрета большой артистки, привыкшей выступать в великолепном оперном театре, залитом огнями»[208].
В первом карандашном двухцветном наброске Держинская изображена сидящей, с руками, протянутыми к невидимым клавишам. Этот эскиз дает решение портрета, близкое к периоду 1930–1935 годов. Но Нестеров отходит от него. Уже во втором эскизе певица нарисована в той же позе, что и в окончательном варианте[209].
Нестеров писал портрет К. Г. Держинской, как сообщает С. Н. Дурылин в своей монографии, двадцать семь сеансов — с декабря 1936 по конец марта 1937 года. В период работы над портретом художник говорил своей модели, что он пишет портрет не только артистки, но и человека. Во время сеансов Нестеров часто рассказывал К. Г. Держинской свои впечатления от искусства Италии, «очень много говорил и много раз возвращался к вопросу о взаимоотношении людей, о людских душах и сердцах, о том, как складываются дальнейшие пути человека после пережитых потрясений. Однажды он сказал, что, уйдя от окружающей жизни „на леса“ (он подразумевал работы в храмах), он только впоследствии понял и увидал, как много в жизни интересного, большого, мимо которого он прошел»[210].
Портрет К. Г. Держинской. 1937
Нестеров уже, видимо, в период окончания портрета не был удовлетворен им. Он писал дочери: «Модель находит, что она на портрете „душка“, а я ей говорю, что мне душку не надо, а надо Держинскую»[211].
В этом произведении проявилось несоответствие первоначального замысла и окончательного решения, что дает повод думать о каких-то серьезных противоречиях в творчестве художника, о не совсем ясном еще определении своих новых путей.
Зеленовато-голубой свет зимнего дня падает широким потоком из окна. Серебристо мерцают на фоне темно-коричневой мебели небольшие вазы, настольная лампа, паркетный пол.
У темной тяжелой портьеры в центре этого интерьера стоит женщина в светло-сиреневом платье, спадающем с обнаженных плеч легкими и мягкими волнами, делающими ее фигуру исполненной мягкости и вместе с тем торжественной импозантности. Розовато-сиреневые мелкие цветы, приколотые к платью, живо перекликаются с точно такими же, стоящими в небольшой вазе около высокого окна, за которым видна светлая стена дома, прорезанная окнами. Одной рукой женщина перебирает длинное ожерелье, переливающееся цветами розового, сиреневого, серебристо-лилового. Другая ее рука, обнаженная по локоть, со сверкающим золотым браслетом, мягким, легким, спокойным движением поднятая к щеке, чуть поддерживает голову. Вся фигура поставлена в профиль, к зрителю обращено только лицо с внимательным и ласковым взглядом. Это мягкое движение руки, поднятой к щеке, и выражение глаз вдруг вносят в парадный портрет внутреннюю теплоту и мягкую задушевность. Рядом с женщиной, точно подчеркивая парадность этого портрета, у стены, на высокой подставке красного дерева стоит большая синяя с золотом ампирная ваза. Все основные линии в портрете вертикальны, что вносит в портрет ту торжественность и парадность, которые художник пытается увязать с задушевной мягкостью самого образа.
Портрет Держинской, в отличие от работ 1930–1935 годов, повествователен по своему характеру. Кажется, что эта красивая женщина, с ласковой, чуть печальной внимательностью в глазах, живущая среди изящных и приятных предметов, остановилась, проходя из одной комнаты в другую, остановилась на мгновение, чтобы позировать художнику. При взгляде на портрет Держинской поражает сюжетная немотивированность ее душевного движения, хотя само по себе это душевное движение прочувствованно и выражает момент глубоко внутренний. Стремление к выражению мягкости и ласковости человеческой души — новое качество для работ того времени, отличавшихся определенностью и активностью чувств, в них выраженных. Но вместе с тем эта сторона в значительной степени нейтрализуется, она входит в противоречие с парадной импозантностью и со слишком большим вниманием художника к «костюмировке».
209
Оба карандашных эскиза к портрету К. Г. Держинской хранятся в собрании К. А. Держинского (Москва). Очень интересен процесс поисков позы и жеста К. Г. Держинской. По словам самой модели, приводимым в книге С. Н. Дурылина, «Нестеров искал позу, где обязательно видны были бы руки». Держинская вспоминает, что когда Нестеров «решил писать стоя, то очень долго искал место для руки — хотел, чтобы она была как бы приподнята (все для того, чтоб лучше была видна вся рука — и кисть и пальцы). Я встала сразу, посмотрела в окно и случайно приложила руку к щеке, — эта поза до известной степени мне свойственна. М. В. чрезвычайно она понравилась.
Я живо помню, как я ему сказала, что хотя это и „моя“ поза, но она немного неестественна. М. В. и тогда, и во все время работы неоднократно говорил: „За позу меня будут осуждать, но не важно, зато рука вся видна: и пальцы, и даже кисть другой руки видна, — я доволен“» (цит. по кн.: