Барбара Петерс ласкала обезумевшего от счастья Банго, а тот вылизывал ее залитое слезами лицо. Соня помогла начальнице снять с него унижающий собачье достоинство наряд и проводила их в «башню Рапунцель». Она молча наблюдала за тем, как Банго в один миг умял банку мясного корма, потом с той же скоростью расправился с банкой тунца, проглотил полкоробки шоколадных конфет и выпил миску воды пополам с молоком.
— Жаль, что полицейские к тому моменту уже ушли, — сказала она.
— А что бы это изменило, если бы они были еще здесь? — возразила Барбара Петерс.
На ее бледной коже проступили нервные красные пятна.
— Это подтвердило бы версию с легендой.
Барбара Петерс промолчала.
— Вы ведь им, конечно, ничего не сказали про легенду?
— Они и так смотрели на меня как на идиотку.
— И что же вы им рассказали?
— То, что кто-то курил траву. И что это явно был Рето Баццель.
— И ни слова о других происшествиях?
— Если они прищучат Баццеля, все прекратится само собой.
Банго лег перед хозяйкой на спину, и та покорно принялась чесать ему грудь.
— А Банго? Вы и про это им ничего не расскажете?
— Ну, уж нет! Банго — это уже был перебор!
— По-моему, перебор был уже с Паваротти… — холодно заметила Соня.
— О, простите! Конечно…
Глаза Барбары Петерс опять наполнились слезами. Соня обняла ее за плечи и притянула к себе. Та сразу же разрыдалась. Соня свободной рукой гладила ее растрепанные волосы.
— Простите! Простите! — бормотала Барбара время от времени сквозь слезы.
Когда она немного успокоилась, Соня придвинула маленькое кресло, села напротив нее, сняла с ее ноги мокасин и положила ее маленькую, холеную ступню с педикюром и накрашенными коралловыми ногтями — того же цвета, что и длинные ногти на руках — себе на колено.
Свободно обхватив ступню руками, она отогнула ее назад и вернула в прежнее положение и повторяла движение в нарастающем темпе до тех пор, пока не почувствовала, что нога расслабилась. Затем взялась левой рукой за основание пальцев и большим пальцем правой руки надавила на точку, отвечающую за диафрагму и солнечное сплетение, прямо под подушечкой стопы.
Барбара Петерс перестала плакать. Она лежала на подушках дивана, закрыв глаза.
— Мне страшно, — произнесла она.
— Я знаю.
— Раньше мне никогда не бывало страшно.
— А мне почти всегда.
— Может, нам перейти на «ты»?
— С удовольствием.
Соня взяла пятку в левую руку и, обхватив носок правой, принялась осторожно вращать ступню сначала в одну сторону, потом в другую.
— Твой страх как-то связан с твоим мужем?
— Да. При нем он начался. А теперь он впивается мне в горло по малейшему поводу. Такое впечатление, что мозг просто научился испытывать страх и теперь не может без него обойтись.
— Он тебя бил?
— Он хотел меня убить.
Банго, который уже задремал, вдруг тявкнул во сне и пошевелил лапами.
— Когда он проснется, он уже не вспомнит о своих мытарствах, — сказала Соня.
— А как ты с ним борешься? Со страхом.
— Раньше глотала таблетки и спасалась бегством.
— А сейчас?
— Стараюсь устранять не симптомы, а причину.
— А как это делается?
— Заяви на этого скота в полицию. Расскажи все, что он сделал. Чтобы его обезвредили.
Соня не повысила голос, но придала своим словам большую выразительность, с силой надавив пальцем в рефлекторную зону желудка. Барбара Петерс втянула воздух сквозь зубы.
— Прости, — сказала Соня.
— Хорошо. Я прямо сейчас позвоню в полицию.
как его зовут
кого
того из-за которого ты не возвращаешься
фредерик
я о другом из-за которого ты осталась
боб он пианист
о ну тогда оставайся
Небо — как угольный мешок. Слившиеся друг с другом черные мокрые скалы. Почти синие леса. Зеленые, как водоросли, луга.
Джан Шпрехер полдня рубил на дрова сучья с поваленных ветром деревьев. Теперь он вез к дому предпоследнюю порцию, осторожно ведя тяжелогруженый трактор по раскисшей, болотистой полевой дороге, уходящей вниз. На первом крутом повороте у Фунтаны он выехал на главную дорогу, проехал по ней до следующего виража и через пятьдесят метров повернул на грунтовку, ведущую к его усадьбе.
На асфальте остались бурые глинистые следы от комьев земли, отбрасываемых крупными протекторами.
Было еще только шесть часов, но Рето Баццель уже включил ближний свет. Он ехал на молочную фабрику. В цистерне было почти пять тонн молока. Сдвинув на лоб зеркальные очки, он слушал ревущую из четырех динамиков музыку — «Rebel Music» Боба Марли.
У него с утра было хорошее настроение. Он то и дело представлял себе вытянувшиеся физиономии этих дамочек из «Гамандера» и каждый раз не мог сдержать смеха. Особенно теперь, после косяка, выкуренного на опушке леса.
Дорога была сухая, «Паджеро» катился как по рельсам. Входя в S-образный поворот у Фунтаны, Баццель почувствовал, что может не вписаться в него, и нажал на тормоз.
Джан Шпрехер возвращался в лес с пустым прицепом, чтобы забрать остальные сучья. У выезда на главную дорогу ему открылось странное зрелище: к грязи на асфальте примешалось что-то белое и темно-розовое.
Он выключил передачу, поставил трактор на ручной тормоз и вылез из кабины. Белая жидкость, струившаяся по дороге, оказалась молоком. А темно-розовый ручеек, который с ним перемешивался?
— Merda! [26]— выругался Шпрехер и заковылял по дороге на подъем.
За поворотом он увидел перевернутый джип. Машина лежала на крыше, вклинившись между двумя соснами у откоса. На почти отвесном склоне видны были следы колес. А чуть выше, там, где джип улетел с дороги, торчали расщепленные стволы двух молодых лиственниц.
Оторвавшаяся цистерна осталась на обочине. Она напоминала огромную помятую банку из-под пива.
Чем ближе Джан Шпрехер подходил к месту аварии, тем сильнее тарахтенье его трактора заглушала музыка, раздававшаяся из искореженного джипа. «We're gonna chase those crazy baldheads out of town…»
Рето Баццель, которого вышвырнуло из кабины, лежал на дороге с неестественно вывернутыми руками и ногами. Кровь из огромной раны на шее смешивалась с молоком, которое все еще лилось из цистерны.
Джан Шпрехер перекрестился.
С неба неожиданно обрушился ливень.
До конца рабочего дня оставался еще час. В бассейне уже два часа не было ни одного посетителя. Соня и Мануэль сидели перед стеклянной стеной на скамье из полированного гранита. Отсюда можно было обозревать оба бассейна или любоваться пейзажем. Они сидели спиной к бассейнам.
Соня рассказала, как сильно на нее подействовала эта история с Банго. Мануэль ограничился одним-единственным комментарием:
— Значит, она все же не такая бесчувственная тварь, какой кажется.
Потом они долго обсуждали Сонину версию случившегося и сошлись на том, что главный подозреваемый — Рето Баццель. В конце концов эта тема им надоела, они перепробовали несколько других тем, пока не остановились на фрау Феликс.
— Она наверняка член какой-нибудь секты. Такое часто бывает с этими старыми девами: их религиозное безумие рано или поздно прорывается наружу.
— Она произнесла какое-то заклинание и облила меня святой водой. Как будто я сам черт.
— Миланский черт! — рассмеялся Мануэль.
Соня не разделяла его веселья.
Бассейн уже погрузился в предвечерний сумрак серого ненастного дня. Но им было лень вставать и включать свет.
Дождь пошел так буднично и деловито, как будто лил всегда и лишь на минуту сделал паузу. С неба словно упал прозрачный клетчатый занавес, напоминающий крупноформатный экран кинотеатра, когда сидишь к нему слишком близко. Монотонный шум водопада играл роль звуковой дорожки к немому дождю за стеклянной стеной.