Раз в неделю, перед рассветом, заключенных Вестерборка сгоняли на плац. После переклички комендант зачитывал номера. Все напряженно вслушивались. Попав в лагерь, люди теряли имена, фамилии, теперь у них был только номер. Те, кого называл офицер, выходили из шеренги и строились в отдельную колонну. У ворот лагеря их ждал грузовик с закрытым кузовом. Женщины знали, что те, кто попал в эту колонну, обречены, их увозят в Германию в лагеря смерти, знали также, что рано или поздно каждая попадет в эту колонну, и молились про себя: «Господи, только не сегодня! Только бы не назвали!». После окончания переклички оставшиеся в шеренге облегченно вздыхали, можно было вернуться в свой барак, еще неделю жить ставшей привычной жизнью.
Вестерборк был пересыльным лагерем, и порядки в нем были менее строгие, чем в концентрационных лагерях в Германии, Польше. Отсюда даже можно было выскользнуть, если на воле находился кто-то, способный заплатить выкуп коменданту. За Маргариту платить деньги было некому.
В лагере она почти ни с кем не общалась, замкнулась в себе, снова и снова перебирала в памяти всю свою жизнь, думала о том, кто теперь хозяйничает в ее доме, что стало с фермой. Может быть, Патрика все же отпустили? Ведь он ни в чем не виноват, ничего не сделал против новых властей! А она сама в чем виновата? В том, что родилась еврейкой? Но разве кто-нибудь может выбрать себе национальность? Вспомнилось, как в детстве перед пасхой бежали с матушкой из Николаева, спасаясь от еврейских погромов, как страшно ей было от криков пьяных рабочих: «Бей жидов!». Почему? За что? Чем они не такие, как все остальные?
Ухо уловило знакомый набор цифр, и тут же Маргарита ощутила легкий толчок в спину, сделала шаг вперед. Еще не веря, в растерянности оглянулась. «Schnell, schnell!»[35] — прикрикнул один из охранников, указав дулом автомата на кучку женщин на другой стороне плаца. В голове вспыхнула мысль, что ее единственная ценность — фотография, на которой запечатлены они с Патриком, Соней и крестником, — осталась в бараке, под тюфяком. Как она могла ее оставить? Надеялась, что вернется на свои нары…
Потом их погрузили в закрытый кузов грузовика. Везли недолго. Машина остановилась возле железной дороги, перед открытыми дверями вагона для перевозки скота. Женщин, как овец, перегнали из машины в вагон. Маргарита заняла место у дощатой стенки, поближе к дверям, постаралась сгрести под себя побольше соломы. Дверь с лязгом захлопнулась, вагон дернулся, под полом застучали колеса, все быстрее, все громче. Звуки вокзала, голоса конвойных остались позади. Маргарита ощутила голодный спазм в желудке, в Вестерборке наступило время завтрака, а здесь их никто кормить не собирался. Она почувствовала, что ее укачивает. Нашла щелочку между досками, прильнула к ней. Мимо проплывали освещенные рассветным солнцем поля, аккуратные домики, перелески. Вот промелькнули машины на переезде, мельница на пригорке, идущий вдоль насыпи мальчик с собакой. Ей в этот мир уже не вернуться. Ее оттуда вычеркнули.
Мальчик напомнил ей Петю, крестника. Где-то он сейчас? Наверное, где-то в Америке… или в Канаде. Соня написала в последнем письме, что Марк настаивает на продаже шляпного салона и фабрики, переезде в Америку, и она собирается последовать его советам. Ну и правильно. Сейчас они, наверное, далеко от этого ужаса, в безопасности, и не знают о том, в какую беду попали друзья. Вот только почему за прошедший год Маргарита так и не получила ни одного письма? Подруга их забыла? Или просто письма не доходят? Или она тоже в беде?
На следующий день измученных голодом пленных привезли в лагерь, на кованых воротах которого красовалась чугунная надпись: «Albeit macht frei»[36]. Они оказались в Дахау.
Поутру, прежде чем уйти с картинами на набережную, Софья позвала Пауля в комнату Пети, с его помощью достала коробку с детскими игрушками и книжками. Когда сынок подрос, она не смогла их выкинуть, сохранила как память, и вот, надо же, пригодились! Будет чем заняться малышам. Но больше, чем все эти сокровища, Пауля заинтересовали модели самолетов, собранные Петей. Заметив, что мальчик смотрит на них во все глаза, Софья затеяла уборку на полках, снимая по одной модели, передавала их Паулю. Тот осторожно обмахивал самолеты метелочкой, рассматривал со всех сторон, а она тем временем не спеша протирала полки. Но любое увлекательное занятие рано или поздно заканчивается. С сожалением Пауль отдал ей последний самолетик, небольшой, со съемным винтом.
— Понравился? Знаешь, возьми его себе. Если бы Петя был здесь, он бы сам тебе его подарил. А пока сыночка моего нет… Пока он в отъезде, я хотела сказать, я дарю тебе от его имени.