«Не знаю отчего, но тогда же сие событие показалось мне предвестником других еще несчастнейших»[1865].
«Государь… был в самом тревожном расположении духа. Он ломал себе руки, видя свое бессилие и под впечатлением мрачной приметы или воображаемого предзнаменования. Предшествовавшее большое же наводнение было в год его рождения, и говорили, что такое нам будет в год его смерти»[1866].
«Наступил бедственный 1825 год. Милорадович полновластно управлял театрами, исходатайствовал им прибавку в 300 тысяч рублей ассигнациями к содержанию (100 тысяч из городской думы, а 100 тысяч из государственного казначейства, всего же с прежними составилось до 600 тысяч рублей)…»[1867]
«Граф Милорадович, находя недостаточным иметь только два театра для нескольких трупп в Петербурге, испросил в 1824 году соизволения государя на постройку еще театра у Чернышева моста; старый деревянный театр перевезен был из Ораниенбаума и построен на означенном месте в самое короткое время; этот театр был очень хорош в акустическом отношении и освещался газом»[1868].
Идея была прекрасна, однако…
«2 мая 1825 года сгорел очень красивый театр у Чернышева моста, фасадом на Фонтанку… на масленице был открыт театр, а на первой неделе Великого поста он сгорел в три часа; театр этот освещался газом, и по этому случаю все подозрение в несчастье пало на газ, но оказалось, что пожар произошел от треснувшей печки. После этого пожара появилось четверостишие на тогдашнего военного губернатора графа Милорадовича:
После того прошло три месяца —«8 августа 1825 года сгорел собор всей гвардии, во имя Преображения Господня; пожар начался в первом часу и прекращен в 8 часов вечера. Огонь сперва показался в главном куполе около креста и затем обнял все здание; причиной пожара, как оказалось, была неосторожность рабочих, которые производили пайку железных листов вверху главного купола и, идя обедать, оставили на месте своей работы жаровню с горячими углями. От собора остались одни стены»[1870].
Церковные пожары порождают самые кошмарные предположения…
Между тем именно в этот год в Петербурге появились два человека, которым было суждено сыграть роковую роль в судьбе нашего героя.
«В числе вседневных, незначащих событий помню я в 1825 году свадьбу русского актера Воротникова. Граф Милорадович был, разумеется, на этой свадьбе и даже посаженым отцом. В числе гостей был офицер, приехавший с Кавказа, Якубович[1871], о храбрости которого много тогда говорили. Зная его по литературным трудам, я впервые увидел его на этом празднике и, познакомясь тут, хотел расспросить его об этнологии и жизни Кавказа. К сожалению моему, Милорадович подозвал его к себе и почти весь вечер проговорил с ним: до того рассказы Якубовича были занимательны и красноречивы. Меня посадили играть в карты, и я уже больше не видал Якубовича»[1872].
«В начале 1825 года с нашим театральным кружком сблизился капитан Нижегородского драгунского полка Александр Иванович Якубович… Очень часто я встречал его в доме князя Шаховского. Это был настоящий тип военного человека: он был высокого роста, смуглое его лицо имело какое-то свирепое выражение; большие, черные, навыкате глаза, всегда словно налитые кровью, сросшиеся густые брови, огромные усы, коротко остриженные волосы и черная повязка на лбу, которую он постоянно носил в это время, придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение»[1873].
Якубовича в столице знали весьма хорошо. В 1817 году он, корнет лейб-гвардии Уланского полка, участвовал в знаменитой «четверной дуэли», на которой погиб кавалергард Шереметев[1874], после чего Якубович был отправлен на Кавказ драгунским прапорщиком. Отличившись недюжинной храбростью, он заслужил капитанские эполеты и, мечтая возвратиться в гвардию, приехал в Петербург «романтическим героем». В моде тогда были революционеры…
«В течение 1825 года члены Северного общества познакомились с приехавшим из Грузии капитаном Якубовичем. Александр Бестужев[1875] открыл ему о существовании тайного общества и предложил вступить в оное, на что он не совсем согласился, говоря: "Не хочу принадлежать ни к какому обществу, чтобы не плясать по чужой дудке: сделаю свое; вы пользуйтесь этим, как хотите; я же или постараюсь увлечь за собой войска, или при неудаче застрелюсь: мне жизнь наскучила»[1876].
1871
1874
1875