Когда же оба окончательно убедились в закономерности побед, постоянно одерживаемых Хулио, мальчишке пришлось пережить резкий кризис самооценки, первый в его жизни. Был момент, когда он много дней кряду ходил мрачнее тучи и даже несколько раз пропустил школу. Его голова была занята мучительными размышлениями на тему каких-то особых способностей, которыми он, вполне вероятно, обладал, сам того не зная, с самого рождения. Ему хотелось понять, распространяются ли эти таланты на что-либо кроме шахмат и не является ли он в конце концов избранным, особо одаренным и, как знать, может быть, даже всемогущим.
Эти мысли увлекали мальчишку. В то же время он подсознательно стыдился их и при этом страшно боялся, что отец по глазам догадается, о чем сын думает, и поставит его на место буквально одним презрительным взглядом, единственным ироничным замечанием.
«Вот если бы!.. Ну почему, в конце концов, этот дар проявляется не в обычной жизни, а лишь за шахматной доской?»
Он словно стоял на краю пропасти. Мир показался ему маленьким, невозможное — возможным, недостижимое — близким и осязаемым.
— Папа, я больше не хочу играть с тобой, — сказал он отцу.
Роберто мгновенно помрачнел и буквально через секунду ударил по столу кулаком с такой силой, что на его запястье расстегнулся браслет часов.
Хулио вздрогнул. Он, конечно, ожидал, что его слова не придутся отцу по душе, но столь гневной реакции, такой вспышки ярости и представить себе не мог.
— Слушай меня внимательно, сопляк! Я потратил много лет, чтобы научить тебя играть так, как ты теперь умеешь. И вот сейчас, когда игра с тобой стала наконец занятием увлекательным, без всяких скидок на возраст и опыт, ты заявляешь, что играть со мной больше не будешь. Ну уж нет. Этому не бывать. Давай-ка расставляй фигуры, да побыстрее.
Через несколько месяцев отец записал Хулио в шахматную школу, работавшую под эгидой ФИДЕ, и представил его своим друзьям по клубу, ветеранам безмолвных сражений за шахматной доской. Обидные и скоротечные поражения — шах и мат буквально в несколько ходов! — обрушились на мальчишку как холодный душ. От его тщеславия не осталось и следа. Он быстро понял, что выиграть у отца — это вовсе не чудо.
Такое вполне рядовое событие регулярно происходило в стенах клуба то за одной, то за другой старой партой из тех, что были пожертвованы шахматистам ближайшей школой. Исписанные, залитые чернилами и исцарапанные, эти ученические столы в клубе вскоре покрылись еще и узором черных жженых пятен: следов от сигарет и сигар, забытых по ходу напряженных партий.
Хулио быстро понял, что ему еще многому предстоит научиться, и буквально все свободное время посвящал занятиям в клубе. На него быстро обратил внимание тренер, воспитавший в свое время нескольких известных мастеров. Он заявил перспективному ученику и его отцу, что если мальчишка и дальше будет заниматься столь же прилежно, то с его данными ему скоро придется высвобождать место в серванте под кубки и медали.
Отец с замиранием сердца следил за тем, как его сын набирался сил и опыта. Он был счастлив, что сумел привить мальчику в столь раннем возрасте особый, ведомый лишь немногим избранным вкус к необыкновенной, гармоничной красоте безупречной мысли и совершенного логического построения. Все, что он так старательно вкладывал в сына с раннего детства, дало хорошие всходы. Теперь Хулио возвращал эти инвестиции с более чем щедрыми процентами.
Столь же ревностно и упорно отец пытался привить мальчишке любовь к классической музыке. С самых ранних его лет они слушали классику как на концертах, так и дома, причем в самых лучших записях. Другой музыки в их доме практически не было слышно просто потому, что для Роберто ее и не существовало. Классика заменяла ему все.
В тот день, когда Хулио исполнилось десять лет и он получил в подарок роскошное коллекционное издание всех девяти симфоний Бетховена, записанных под управлением Караяна,[3] Роберто испытал одно из самых больших разочарований в своей жизни.
— Папа, тут такое дело… В общем, не нравится мне эта музыка. Ну не понимаю я ее, вот и все.
Роберто Омедас так и обмер.
— Сынок, да что ты такое говоришь? Мы же с тобой всегда вместе слушали классику.
Хулио с безучастным видом кивнул, а Роберто попытался применить ту формулу, которая до сих пор безотказно срабатывала в общении с сыном:
— Теперь, сопляк, слушай меня внимательно! Я потратил немало лет и массу терпения, чтобы привить тебе любовь к классической музыке. Теперь, когда ты получил в подарок лучшую коллекцию симфоний Бетховена, я не позволю, чтобы мой сын воротил нос от великого композитора и замечательного дирижера.
3
Герберт фон Караян (1908–1989) — великий австрийский дирижер. Оставил после себя одну из самых обширных дискографий. Работал с Берлинским филармоническим оркестром на протяжении 35 лет.