— Например, как их строили. В школе нас учили, что пирамиды складывали из огромных каменных блоков, которые тысячи людей вырубали в каменоломнях, а потом перетаскивали к месту строительства.
— А что, это было не так?
— Наверное, все было проще: известняк дробили и заливали связывающим раствором в деревянную опалубку. И делалось это на самой пирамиде, что намного легче, чем тащить гигантские камни из карьеров. Кроме того, этот способ объясняет высокую точность подгонки таких больших блоков — между ними невозможно воткнуть ребро игральной карты…
— Откуда ты все это знаешь?
— Это только гипотеза. Химики установили, что микроструктуры известняка каменоломен и блоков пирамид сильно отличаются друг от друга. В блоках много добавлений, не встречающихся в породе из каменоломен, и у них меньшая плотность, чем у естественного камня.
— Да, признаю твое превосходство. В наше время одолеть женщину с помощью высокой интеллектуальности нереально. Ее можно победить только лестью…
— Считай, что ты победил…
После пирамид я показал Жаклин старый Каир с его лабиринтами узких улочек, базарами, нищими, мелкими лавчонками и ремесленными мастерскими.
Самое неприятное впечатление в этом перечне производят каирские нищие. Это корпорация опустившихся на дно жизни людей, связанных преступной круговой порукой. Они воруют детей, которым перебивают ноги так, чтобы те никогда не могли стоять на них. Потом из этих несчастных маленьких калек вырастают ползающие паукообразные существа, они хватают за ноги прохожих и просят подаяния… По логике бандитов, ворующих детей, калекам больше подают.
В лавочках старого города продавалась всякая всячина, завезенная из разных уголков мира, но чаще это были подделки, выдаваемые за подлинники. В этом плане люди Нижнего Египта — народ очень способный. Даже неискушенная в торговых делах Жаклин поразилась, увидев на прилавке маленькой лавчонки роскошную фарфоровую вазу с клеймом Севрского завода, ценой раз в тридцать меньшей, чем на Рю де паради…
Меня лавочки и лабиринты улиц интересовали с определенной точки зрения: следят за нами или нет. Однако при всем старании обнаружить слежку не удалось. Ибрагим, посвященный в наши тревоги, посоветовал еще раз съездить в пустыню. В пустыне также никто нас не преследовал. Не было даже «тойоты» с представителями местной службы безопасности. Мы почти поверили, что никого не интересуем.
На четвертый день, сердечно попрощавшись с Полетт, Ги и Ибрагимом, мы поднялись на борт авиалайнера, вылетавшего в Дар-эс-Салам, с посадками в Адене и Найроби.
Путь в «Офир» лежал через Аден. Здесь в неказистом, ангарообразном аэропорту я должен был затеряться, незаметно покинуть комнату для транзитных пассажиров и остаться в городе. Билеты у нас с Жаклин были до Найроби. По плану, разработанному Жоржем, Жаклин продолжала лететь тем же самолетом из Каира в Найроби, а оттуда через Дакар возвращалась в Париж. Было невыносимо тяжело расставаться, но больше, чем разлука, меня беспокоила безопасность моей невесты. Я взял с Жаклин слово, что ни в Найроби, ни в Дакаре она не покинет здание аэровокзала. Сафари и пляжи Сенегала я обещал ей лично показать в другой раз.
Мы не могли на прощание обняться. Мы не могли афишировать наше расставание даже каким-нибудь жестом или словом. Я сказал Жаклин, что пойду во «фри шоп»,[44] и еле слышно добавил: «Я тебя люблю!» Купив маленький транзистор, я положил его в заменившую мне «дипломат» папочку, где находились обе видеокассеты, и направился к таможне, чтобы выйти в город.
Я страдал от холода. Я почти замерзал в самом горячем городе мира! Вот уже третий день подряд в Адене дул бодрый ветерок, накрывший полуостров облаками, а вчера — вещь почти неслыханная! — с неба закапал дождик. Небесная влага внесла некоторое смятение в сердца местных и европейских аборигенов, твердо усвоивших, что если аллах и посылает раз в несколько лет с неба дождь, то случается это весной, а отнюдь не в декабре.
«Прохладная», то есть около плюс двадцати пяти градусов по Цельсию, погода, а также усиленное нагнетание средствами современной техники искусственного холода внутри гостиницы «Аден», где я жил, навели меня на мысль поискать какую-нибудь теплую воздушную или водную среду. Внизу под моим окном заманчиво блестел голубой открытый бассейн. Я спустился во двор, прихватив с собой в пляжной сумке видеокассеты. Вокруг не было ни души. Сказочно прекрасная голубизна воды бассейна и полное отсутствие представителей рода человеческого в его окрестностях зарождали сомнения в возможности согреться. Но все же я рискнул. Преодолев малодушное желание потрогать ногой воду, я мужественно и красиво прыгнул в прозрачную голубизну.
Наказание последовало немедленно. Вода показалась обжигающе холодной, и я пулей вылетел на противоположную сторону купальни. Наскоро растеревшись полотенцем, я принялся внимательно изучать устройство водоема для «моржей». Так и есть! Три бурлящих круглых отверстия на дне бассейна не оставляли никакого сомнения, что вода непрерывно сменялась и охлаждалась. Наверное, это было хорошо в летнюю пору, когда в тени жара достигала сорока пяти градусов. В декабре могли бы водоем и подогреть. Но подогревать плавательные бассейны в Адене никому еще не приходило в голову за всю историю этого города. Ладно! Придется замерзать дальше. Уйти с площадки, на которой расположен бассейн, нельзя: я мог пропустить желающих со мной познакомиться. Кто это будет, я не знал. В ожидании возможного знакомства пришлось расположиться на ярко-красном матраце и с тоской посматривать в сторону океанского залива, надеясь, что к вечеру на пляже потеплеет, а вода станет приятной для купания такому мерзляку, как я.
Океан начинался метрах в пятидесяти от бассейна. Правда, это был еще не океан, а грязноватый лиман, перегороженный в нескольких местах земляными дамбами. Зато в мелкой грязной воде стояли или двигались, смешно поднимая ноги, десятки прекрасных бело-розовых фламинго. Они что-то деловито выковыривали из ила. Рядом с ними выхаживали небольшие серые птицы, похожие на журавлей.
— Мсье отдыхает? — услышал я над головой.
Прямо надо мной стояли две молодые девушки, блондинка и брюнетка, в коротеньких шортах, с неправдоподобно длинными, стройными ногами.
— Мсье замерзает, — машинально ответил я, вставая с лежака и пытаясь сообразить, то ли это знакомство, которого я ждал. Акцент и внешность девушек выдавали в них англичанок.
— Меня зовут Виктор, — тут же представился я незнакомкам. — Насколько могу судить, одна из вас из Уэльса? (Синие глаза, темные волосы и характерное для валлийки лицо позволили мне сделать это предположение.)
— Почти верно! — засмеялась брюнетка. — Мой отец из Кардиффа, но я родилась в Лондоне. Мсье давно в Адене?
— Вы хотите узнать, имеет ли еще мсье право голоса? Ведь по вашим британским законам после длительного пребывания в Адене гражданин не допускался к избирательным урнам, пока не проходил определенный срок и окружающие не убеждались, что он психически нормален. Как мне представляется, я не успел еще свихнуться и, видимо, пока в состоянии правильно определять свои симпатии к политическим партиям и молоденьким девушкам. Даже к тем, имена которых мне неизвестны.
— Элизабет, Кора, — представились длинноногие незнакомки. — Мы сами здесь недавно, вчера слышали, как вы говорили по-французски с портье и, учитывая недостаток европейцев в гостинице, решили с вами познакомиться.
Мы еще мило поболтали некоторое время. Темноволосая Кора засыпала меня вопросами о Париже, последних модах и представлениях варьете. Я охотно отвечал, иронизируя над нашими нравами. В конце разговора я прямо спросил англичанок, какие ветры занесли их в Южный Йемен. Девушки рассмеялись и сказали, что ответ дадут во время свидания, они назначают мне его в двадцать два тридцать в ночном клубе гостиницы, который здесь называют «Абу Нувас».
— Что ж! — согласился я. — Место свидания звучит весьма обещающе.
— Почему? — заинтересовались, в свою очередь, мои собеседницы.
— А вам слова «Абу Нувас» ни о чем не говорят?