Мне очень нравятся эти слова, поскольку я сам, не ведая их, писал: «Так где же находится Россия? Убежден: ни в Европе, ни в Азии. Россия находится… в России»212.
На этом я хочу завершить сопоставления. Но любому изучающему внешнюю политику и международные отношения настоятельно рекомендую прочитать упомянутую книгу Э. Позднякова, равно как и другие его работы213.
А теперь я хотел бы затронуть проблему взаимоотношений между национальными интересами и национальной безопасностью.
Национальные интересы и национальная безопасность
Поскольку при формулировке категории национальных интересов все теоретики включали в нее категорию национальной безопасности, придавая последней решающее значение, в последующем эти две категории как бы слились в одну. Как указывает Арнольд Вольфэрс, «в результате формулировка национальных интересов практически стала синонимом формулы национальной безопасности»214. Для того чтобы «развести» эти категории, надо было ввести дополнительную категорию «ценности» или «стержневые ценности» (core values), слова, которые довольно активно употреблял У. Липпман. Вводя эту категорию, Вольфэрс предлагает такой вариант взаимосвязей: «Тогда безопасность есть ценность, которой государство может более или менее обладать и которую оно стремится иметь в большей или меньшей степени. Она (категория безопасности) имеет много общего с категорией силы (power) и благосостоянием (wealth), двумя другими ценностями громадной важности в международных делах. Однако, если благосостояние измеряется количеством материальных ресурсов государства, а сила — его способностью контролировать действия других, безопасность в объективном смысле измеряется отсутствием угрозы приобретенным ценностям, а в субъективном смысле — отсутствием страха за то, что эти ценности будут подвержены угрозе. В обоих случаях национальная безопасность может восприниматься весьма широко: от почти полной опасности или чувства опасности до почти полной безопасности или отсутствия страха за нее на другой стороне»215. Проблема же, по мнению Вольфэрса, состоит в том, что не только внутри одного государства, но и со стороны других государств одни и те же явления воспринимаются по-разному — «открытие», сделанное еще древними греками, которое блестяще проиллюстрировано в «Диалогах» Платона. В данном же конкретном случае и Вольфэрс, замкнувшись на категории безопасности, так и не показал, в чем ее отличие от национальных интересов. Из его рассуждений также создается впечатление, что это одно и то же. Впрочем, эта путаница продолжается до сих пор.
Для того чтобы выйти из этого заколдованного круга, я предлагаю свою интерпретацию взаимозависимостей разбираемых категорий.
Методологически схема выработки концепции национальной безопасности должна строиться, во-первых, из формулирования концепции национальных интересов, во-вторых, обозначения реальных и потенциальных угроз национальным интересам, и только после этого формулируется политика предотвращения или нейтрализации «угроз», т. е. политика национальной безопасности.
Чтобы понять функциональные роли национальных интересов и национальной безопасности, необходимо представлять всю цепь внешнеполитического процесса, которая в сжатом виде выглядит следующим образом.
Существуют два условия, которые составляют объективную потребность государства.
Во-первых, как и любая система, оно объективно «настроено» на самосохранение, т. е. на сохранение целостности, во-вторых, на то, чтобы эту целостность сохранить как можно дольше. В силу множества причин эти потребности реализуются, в том числе и за счет взаимодействия с внешней средой, проще говоря, во взаимодействии с другими государствами или международными субъектами. Но само взаимодействие требует осознания его необходимости, и поэтому этот процесс субъективен. Его результат выражается в форме интереса. На философском языке это прозвучало бы как процесс субъективизации объективных потребностей общества. Несколько проще, интерес государства — это субъективная форма выражения объективных потребностей общества, которые в аккумулированном виде выражаются через интересы государства, т. е. они по сути дела являются государственными интересами.
Понятно, что эти интересы делятся на внутренние и внешние. Среди первых важнейшими являются стабильность и развитие — два противоречивых явления, баланс которых делает систему-государство устойчивым, т. е. целостным. Далее я не буду касаться внутренних интересов, а только внешних, тем более что они в принципе проявляют себя фактически одинаково, только в разных политико-экономических пространствах.
Поскольку внешняя среда крайне неоднородна, то и интересы относительно каждого субъекта будут отличаться по содержанию. При всем этом постоянными при взаимодействии с любым актором остаются фундаментальные интересы, каковыми во все времена и для всех государств являются: 1) территориальная целостность, 2) независимость или политический суверенитет, 3) сохранение господствующего строя, т. е. политико-экономического режима, 4) экономическое развитие и процветание, которое в немалой степени зависит от взаимодействия с внешней средой.
К фундаментальным интересам следует отнести также и национально-культурную самобытность страны — явление, которое на Западе обозначают термином «identity». Некоторые российские ученые позаимствовали его в форме слова «идентичность», например, нации, хотя слово «идентичность» в русском языке имеет другое значение (схожесть, например). Надо иметь в виду, что американцы последние два «интереса» обозначают термином «ценности», т. е. под капиталистическими ценностями они понимают рынок и демократию, а под самобытностью — американский образ жизни.
Помимо фундаментальных интересов и ценностей существуют стратегические и тактические интересы. Эти интересы динамичны, изменчивы, постоянно корректируемы в зависимости от складывающейся международной обстановки. В конечном счете их реализация предполагает расширить, увеличить, усилить объемы фундаментальных интересов. К примеру, расширить собственную территорию за счет территорий других субъектов, получить контроль над суверенитетом других субъектов мировой политики, навязать собственную систему правления, свои ценности другим, в конечном счете в интересах своих фундаментальных интересов.
Но все это в теории, поскольку сам по себе интерес не воплощается в политике. Повторю то, что было сказано выше. Политика начинается тогда, когда интерес трансформируется в цель. Общее между интересом и целью заключается в том, что и то и другое отражает объективные потребности общества, различие же коренится в том, что первое осознается, а второе предполагает субъективную деятельность через институциональные механизмы общества или государства. Отсюда цель — это интерес в действии. Следовательно, внешняя цель выступает в качестве закона, определяющего характер деятельности и способ действия субъекта на мировой арене. Другими словами, цель воплощается в категории «деятельность», которая в свою очередь описывается цепочкой терминов «действие», «влияние», «взаимодействие», «объем отношений» и стоящей несколько особняком категорией «активность». Вся совокупность явлений, проявляющаяся через категорию «деятельность», называется внешней политикой. По своей же сути внешняя политика есть сознательная деятельность государства, направленная на достижение внешних целей в соответствии с национальными интересами страны.
Необходимо подчеркнуть, что транснациональные и межнациональные компании и банки, а также любые значимые в обществе акторы типа партий также имеют свою внешнюю политику, иногда по воздействию на международную среду превосходящую официальную политику страны, но их деятельность не имеет отношения к национальным интересам.
213
Хотя я и не согласен с выводами Э. Позднякова по широкому кругу вопросов, его, однако, читать надо, поскольку он чуть ли не единственный ученый в России, работающий на понятийном уровне.