Итак, в памяти машины была смоделирована эволюция, испытывались разные законы, разные пути — уточнялось, какие из них рациональнее, какие ведут к вымиранию, а какие — к выживанию и совершенствованию. В частности, испытывался и один «гуманный закон»: бороться за остров можно только со взрослыми обитателями, несовершеннолетние находятся вне конкуренции.
Жизнеспособным оказалось «сообщество существ», неизменно следовавшее этому закону. С математической точностью и ясностью установили, что он не только гуманный, но и разумный.
Такие примеры, доказывающие, что гуманность разумна, применялись потом в психоробике [1]для программирования роботов, в том числе и самых сложных. Интегральных роботов, дальних предков сигома, учили, что помощь слабым и менее совершенным системам является разумной нормой поведения. Неужели же сигом, перестраивая себя, стер из памяти этот основополагающий закон?
И снова вспомнилось мне, как однажды Борис вытаскивал меня — обожженного, искалеченного — из кабины вездехода. Машина должна была вот–вот взорваться, и вместо одного человека погибли бы двое. Это явно противоречило элементарной логике. Но Борис тащил…
Вездеход взорвался через несколько секунд после того, как мы успели отползти в расщелину. Нам невероятно повезло.
А спустя несколько лет в ржавых песках я нес на спине раненого Бориса, и он хрипел: «Оставь, все равно мне конец».
Кровавая пелена обволакивала мое сознание. Я падал на колючий песок, подымался и тащил Бориса дальше, зная, что мне с такой ношей не дойти до лагеря, а наткнуться на патруль надежды почти не было.
Но я нес Бориса — и это не являлось благодарностью, платой за мое спасение. Я поступил бы так же, будь на месте Бориса любой другой человек. Это тоже противоречило элементарной логике, но так уже очень давно поступают все люди, а разумность нашего поведения отмеряет само существование рода человеческого…
VII
«Он ошибается. В поступках, о которых он вспоминает, есть логика. Один спас другого. Подал пример. Затем другой спасает первого. Хочешь, чтобы тебе помогли, помогай другим.
Однако, следует добавить: помогай тем, кто в силах сейчас или потом помочь тебе.
Но почему же он этого не понимает? В условиях, когда гибель придвинулась к нему вплотную, он думает не о своем спасении, а о других существах. Самые жесткие законы программы — жажда жизни, страх перед смертью — оказались не всесильны. Он перешагнул через них. Это тяжко. Очень. Когда мне надо было изменить какое–нибудь правило программы, на расчеты и пересчеты, а особенно на волевое усилие уходила значительная часть запаса энергии.
Ему же это сделать намного тяжелее. Он рискует большим. Надо подумать над загадкой…»
Сигом вызвал в памяти сведения об организме человека. Он лишний раз убедился, насколько хрупок и беззащитен этот организм, но не расшифровал загадку поведения человека.
«…А что, если он в чем–то прав и я действительно забыл нечто важное, когда перестраивал себя? Нет, не может этого быть. Ведь я всегда помнил элементарные правила: «Есть части организма, в особенности части мозга, неразрывно связанные с главными отличительными чертами личности. Замену таких частей следует производить лишь после переписи всей информации с них на новые части и тщательной проверки новой записи». Иначе говоря — «легко вернуть мгновение, если оно записано в памяти, но и прошедшая эпоха перестанет существовать, если о ней забыть». Я помнил все правила, которые признал верными, и действовал в точном соответствии с ними. Если я забыл что–то, то это было несущественным…»
VIII
— Ты ошибаешься, — говорит сигом человеку. — Ничего существенного я забыть не мог. Однако я помню и пословицу: «Время дорого вовремя, даже когда в запасе бессмертие».
— Но для чего тебе экономить время?
— Чтобы сделать то, для чего я был создан. Узнать, есть ли ритм и закономерность рождения и гибели галактик. Вселенной. Составить уравнение развития материи. Решить его.
— Для кого?
— Для себя. Хочу знать.
«Бедняга, — думает человек. — Сильный бедняга. Впрочем, еще древние предостерегали: «Хотим детей не добрых, но сильных. А захотят ли сильные дети слабых родителей?»
IX
…Я услышал, как за перегородкой произнесли мою фамилию, и стал прислушиваться.
— Хорошо бы его включить в экипаж «Титании», лучшего специалиста не найдем, — прозвучал голос заместителя начальника управления Рыбакова. Это был неулыбчивый, требовательный до придирчивости человек. Зато все знали: если уж экипаж подбирал и экспедицию снаряжал Рыбаков, за исход ее можно быть спокойным.
Даже мои недруги не упрекали меня в нескромности. Но тогда я подумал: «Значит, рано списывать меня на космодром. Еще бы! Опыт тоже чего–то стоит, а в некоторых случаях он может перевесить молодую задорную силу!»
— Все–таки он в последнее время стал сдавать, — с сомнением ответил другой голос, кажется начальника отдела комплектации. — Ничего не поделаешь, годы берут свое. Ему уже за шестьдесят.
— Да я не о старшем Подольском! О сыне его! — пророкотал Рыбаков. — Кстати, согласием его заручился. Он оговорил лишь: «Если отец не будет возражать». Надо со старшим Подольским потолковать…
Я прислонился к стене. На лбу выступили капли пота, словно кто–то напоил меня липовым чаем и, как говорила Ольга, согрел сердце. Мои губы сами собой растягивались в блаженной самодовольной улыбке. Выходит, не напрасны были ни мое упорство, ни заботы, ни унижения. Добился–таки своего. Вот и Борис мне говорил, что Глеб становится отличным работником. А я все опасался, думал — он нахваливает его, чтобы сделать мне приятное. Боялся я поверить в Глеба после срывов, неудач, разочарований, хотя и все чаще подмечал у него свои привычки, даже иногда свои интонации. Впрочем, надо отдать сыну должное — у меня никогда не было его стремительной хватки.
На обед в тот день у нас был нелюбимый мною овощной суп. Я попросил добавку, и Ольга подозрительно посмотрела на меня, улыбнулась:
— Выглядишь сегодня именинником. Что это за сюрприз тебя распирает? Ну–ка выкладывай. Премию получил? Наградили?
Глеб пристально, не мигая, смотрел на меня. Он–то уже знал новость и обдумывал, как бы поосторожнее ее нам преподнести.
— Это Глебка наш именинник. Его включили в экипаж «Титании».
Сказал и осекся. Ольга побледнела, опустила руки на плечи Глебу, словно хотела прикрыть от опасности.
— Не волнуйся, мама, все будет хорошо, — сказал Глеб и потерся щекой о ее руку, но смотрел он на меня. Удивление, расширившее его глаза, сменилось другим чувством, которое я так давно мечтал в нем вызвать. — Правда, отец? — И он заговорщицки подмигнул мне…
X
«…Что–то продолжает беспокоить меня в его воспоминаниях. Не могу определить, зафиксировать, вычислить. Что же это сын, о котором он так часто думает? Люди склонны романтизировать детство и юность. Вспоминая их, они волнуются. Но если проанализировать беспристрастно, то детство и юность это: первое — неопытность, которую они стесняются назвать глупостью, предпочитая слово «наивность»; второе — неумение предвидеть последствия своих поступков; третье — отсюда поспешность и вследствие неполного анализа ситуации так называемая решительность; четвертое — сравнительно меньшая, чем у взрослых, доза корыстолюбия, которую они идеализируют, называя бескорыстностью. Она существует лишь за счет неопытности, а не вследствие доброты.
Когда–то, читая их книги, особенно художественную литературу, и сравнивая с непосредственными наблюдениями, я установил: человек представляет себя таким, каким ему хочется быть. Он уже настолько усложнился в собственном воображении, что стал бояться себя. А на самом деле человек по своему внутреннему устройству прост, даже примитивен. Сложным его делает среда. Достаточно бросить обыкновенный обрывок веревки в воду, и он обретает подобие живого существа — извивается, ныряет, всплывает… Чем сложнее поток воды, тем сложнее и движение обрывка веревки.