Их было восемь: трое интересных мужчин и пять красивых женщин. Они сидели на траве и вели себя, как в разгар пикника.
— Могут они видеть нас? — спросил я Дженкинса.
— Только если будут смотреть прямо в машину.
— А можем мы перейти к ним?
— Конечно.
Казалось, увиденного было достаточно, но что-то еще заставляло меня сомневаться даже сейчас. Я схватил первое, что попалось под руку, — корзинку для бумаг, схватил ее и сунул в кварцевую сеть. В тот же миг корзина словно растворилась, и в следующую секунду погас свет. Зато тотчас откуда-то с лестницы послышалась истошная ругань миссис Мэрфи.
— Пробки сгорели, — шепнул мне Дженкинс, — чтобы провести предмет сквозь машину, требуется много энергии.
Он выглядел очень напуганным.
— Знаете, Джо, будет лучше, если она не застанет вас здесь.
Я ненавижу скандалы, а в голосе миссис Мэрфи слышались ноты, которые убеждали, что Дженкинс желает мне только добра. Взглянув в последний раз на машину (никаких признаков бесследно исчезнувшей корзинки для бумаг), я поспешил уйти.
На складе меня ожидали неприятности. Фентон решил, что я его ограбил. Потребовалась тьма времени, чтобы объяснить, почему упала цена на утиль.
Последующие дни также прошли в борьбе с налоговым инспектором. Я как раз отдавал кое-какие распоряжения Лемми, когда появилась миссис Мэрфи. Ждать она не собиралась.
— Я хочу, чтобы вы убрали весь хлам из этих проклятых комнат, — с вызовом заявила миссис Мэрфи.
— Дженкинса?
— А кого же еще?
— Но я думал, что он останется у вас до конца недели.
— Теперь уже этого не случится, — мрачно сказала она. — У меня было твердое намерение напустить на него шерифа. Вы знаете, что натворил этот человек? Колдовал с пробками до тех пор, пока не сжег все провода в доме! Спасибо еще, что не спалил дом! Сколько вы дадите за его рухлядь?
— Подождите минуту!
Я предложил ей кресло, а сам лихорадочно обдумывал положение. Очевидно, Дженкинс возился с предохранителями не случайно. Я догадывался, что вызвало перегрузку сети.
— Вы не можете так просто распоряжаться его собственностью, — осторожно сказал я. — Как он к этому отнесется?
— Меня это не волнует, — заявила миссис Мэрфи, — он исчез.
— Исчез? — Моя догадка переросла в уверенность. — Но куда?
— Откуда мне знать? Он был дома вчера вечером, когда я отправилась в гости к моей сестре. Вернувшись, я уже не застала его.
Миссис Мэрфи плотно сжала тонкие губы.
— Если он пожелает подать на меня в суд, я согласна, но ему же будет хуже, я вам говорю. Я намерена очистить его комнату, и намерена сделать это немедленно. Так сколько вы дадите за весь хлам?
— Трудно сказать, — я пытался выиграть время. — Может, лучше перевезти все сюда и подождать немного, не вернется ли он. Если вернется, он сам заплатит вам долг, если нет, я продам все на комиссионных началах Это оградит вас от суда да и даст больше денег.
Она размышляла с минуту, потом кивнула головой.
— Хорошо, только заберите этот мусор немедленно, иначе я обращусь к кому-нибудь другому.
— Все будет сделано, — быстро ответил я, потом спохватился. Налоговый инспектор мог вызвать меня в любой момент, но, с другой стороны, мне очень хотелось заполучить изобретение Дженкинса. Я подозвал Лемми. — Отправляйся вместе с миссис Мэрфи, — сказал я ему, — забери машину, которую найдешь в подвале, и привези сюда.
Он кивнул.
— Хорошо. Можно ее сразу разломать?
— Боже упаси! — вскрикнул я, но тут же понизил голос: — Ни в коем случае ничего не ломай. Будь с ней очень осторожен. Просто привези ее сюда. Понял?
— Чего уж тут не понять! — Он повернулся и пошел следом за миссис Мэрфи.
Все утро я думал только об этом деле. Поэтому налоговому инспектору не стоило большого труда расправиться со мной. Я, конечно, возражал, спорил, но он все-таки повысил налог на десять процентов. Расстроенный, я ушел на склад.
Было ясно, что произошло со стариком Дженкинсом. Он перегрузил сеть, чтобы перешагнуть в другой мир. Он уже не мог вернуться обратно и распорядиться судьбой своего изобретения. После того как я уплачу немного миссис Мэрфи, оно будет принадлежать мне, только мне!
Наконец вернулся Лемми. Раму, отсоединенную от других приборов, он поставил в конторе, а рядом свалил груду всякого электрооборудования. Я схватил горсть проводов и… тупо уставился на тринадцать концов. Я смотрел на провода. Я смотрел на клеммы. Я смотрел на Лемми.
— Да, хозяин? Я все сделал аккуратно и осторожно, как вы велели.
— Да, да, а теперь скажи мне, как были соединены эти провода?
— Что?
— Ты, мякинная голова! — простонал я. — Ты все разъединил! Какого черта!
— Я не мог увезти все в одном ящике, — недоуменно пробурчал Лемми, — я ничего не сломал, не разбил, только отсоединил провода…
— Но почему ты их не переметил?! Как я теперь все это соединю?
— Я не знал, хозяин, — Лемми отошел на шаг, — я не подумал об этом. А вы разве не знаете?
Я не знал…
Вот оно, одно из самых гениальных изобретений со времени открытия колеса. Дверь в другой мир, вещь, которая могла бы сделать меня богатейшим человеком. Все, что для этого требуется, — соединить тринадцать проводов. Это просто, не так ли?
Не слишком. Тринадцать проводов можно соединить шестью миллионами всевозможных способов, и только один из них окажется правильным! Если работать непрерывно, для этого потребуется лет двести! Но я ведь должен еще есть, спать, зарабатывать на жизнь! По самому оптимистическому подсчету, уйдет доброе тысячелетие. Я не думаю, что проживу столько.
Неужели Дженкинс не мог обойтись меньшим количеством проводов?
Евгений Федоровский
·
ПЯТЕРО В ОДНОЙ КОРЗИНЕ
1
Когда мы изредка встречались с Артуром, нам приходила на память одна и та же сценка из нашего прошлого. Мы вспоминали родное авиационное училище, которое хоть и поманило небом, но так и не связало с ним кровным родством. Я слышу откуда-то издалека свою фамилию, произнесенную скрипучим, процеженным сквозь зубы голосом. В бок вонзается острый локоть Арика. С трудом возвращаюсь из сладкой дремы в горькую реальность. Веки горят от недосыпания, щеку жжет рубец от кулака, подложенного под голову, когда я спал. Поднимаюсь, обалдело гляжу в ту сторону, откуда донесся зов. Там сидит вислоносый подполковник Лящук, он же Громобой, и буравит меня ржавыми глазами.
— Милости прошу, — произносит Громобой фальшивым, ласковым тенорком.
Два наряда вне очереди мне уже обеспечены — это я понимаю еще до того, как подхожу к классной доске и упавшим голосом рапортую, что к ответу готов.
— Прекрасно! — умиляется Громобой, продолжая сверлить своими хищными буравчиками.
“К ответу готов!” — так требовалось доложить по уставу. На самом же деле я ничегошеньки не знал. Вернувшись из караула, полчаса долбил морзянку, на самоподготовке зубрил теорию полета, матчасть, навигацию, аэродинамику, выбирая, как собака из миски, сначала жирные куски, оставляя на потом черный хлеб авиаторов — метеорологию, — науку путаную, трудно поддающуюся заучиванию, вообще, по нашему разумению, бесполезную.
Другого мнения придерживался Лящук. Он с яростью рака-отшельника, напавшего на стадо улиток, терзал наши слабые головы премудростью атмосферных фронтов и циклонов, турбулентных потоков и всякой другой дребеденью, творящейся в небесной хляби [25].
Нахмурив белесые брови, Громобой роется в памяти, отыскивает вопрос позаковыристей. Нашел! Буравчики искрятся радостью. Громобой наклоняет голову, словно собираясь боднуть. Из стиснутых вставных зубов свистит вопрос:
— Что такое состояние окклюзии?
Я тупо смотрю на его золотой протез в щели рта. За передним столом ерзает Калистый — подхалим и отличник высказывает готовность отвечать. Но остальные смотрят на меня с веселым состраданием, радуясь, что сегодня не они, а я попал под колпак Громобоя. Подсказывать никто не решается — у подполковника уши локаторно нацелены на класс. Лишь Арик с уютного последнего ряда клацает молодыми зубами и волнообразно планирует рукой.
25
Атмосферный фронт — переходная зона между воздушными массами с разными физическими свойствами. Циклон — область пониженного давления в атмосфере. Турбулентные потоки — беспорядочные течения воздуха с разными скоростями, температурами, давлением и плотностью среды.