Последней остается Австрия. Вместе с Венгрией она несет на своих плечах все бремя и все вины когда-то могущественной Габсбургской империи. С населением, уменьшенным до 6 млн., проживающим в окрестностях Вены и в Альпах, с имперской столицей с населением в 2 млн., австрийское государство находилось в крайне плачевном состоянии. Граница между Австрией и Италией еще не была проведена. Секретный Лондонский договор обещал Италии альпийскую границу. Но в Южном Тироле – стране Гофера[50] 400-тысячное население, говорящее по-немецки, живет в верхней долине Адиджа, к югу от Альп. Италия требовала признания за ней прав, предоставленных ей по договору, Франция и Англия были связаны договором; президент Вильсон был свободен в своих действиях, но перед ним была трудная задача. С одной стороны – принцип самоопределений, с другой – Альпы, договоры и стратегическая безопасность Италии. В апреле президент Вильсон перестал противиться требованиям Италии, и Южный Тироль был передан под власть Италии.
Необходимо прибавить, что во все договоры, касающиеся границ новых государств, были внесены точные и подробные установления, имевшие целью защитить национальное меньшинство, обеспечить им справедливое отношение и предоставить им полное равноправие. Италию как одну из победоносных великих держав не принуждали к тому, чтобы она официально взяла на себя договорные обязательства о защите национальных меньшинств. Она сама добровольно заявила о своем желании и решении оказывать немецкому населению Тироля справедливое отношение, на которое оно было в праве рассчитывать. Население Южного Тироля может теперь основываться непосредственно и в особом значении этого слова на честь и совесть итальянского народа.
В своем отчаянном положении Австрия обратилась к Германии. Объединение с громадною массою германцев придало бы Австрии как новые жизненные силы, так и средства к существованию, которые были у нее отняты питавшими к ней особенно недобрые чувства соседями. Новое австрийское правительство, основываясь одновременно на принципе самоопределения и национальности, требовало включения Австрии в состав германской республики. Теоретически на основании принципов, провозглашенных Вильсоном, противиться такому требованию, известному под именем Anschluss'a, было трудно. На практике же оно было сопряжено с серьезной опасностью. Это означало бы сделать новую Германию более значительной по территории и по населению, чем была старая Германия, которая без того оказалась настолько сильной, чтобы в течение четырех лет бороться со всем миром. Границы германского государства были бы доведены до самых Альпийских вершин и создали бы сплошную преграду между Восточной и Западной Европой. К тому же это, безусловно, грозило будущему Швейцарии и самому существованию Чехословакии. В силу этого была внесена статья как в Германский, так и в Австрийский договоры, запрещавшая объединение Австрии и Германии за исключением единогласного, заведомо недостижимого, решения совета Лиги наций. Изъятие этой альтернативы – и притом на основании серьезнейших причин, от которых зависел мир в Европе, – вызвало еще большую необходимость улучшить условия существования новой Австрии. Для этого нужно было спешно признать ее республикой и самым заботливым образом облегчить насколько возможно возложенное на нее финансовое бремя. Но, несмотря на эту острую необходимость, австрийский вопрос на протяжении нескольких месяцев оставался совершенно заброшенным. Когда же, наконец, он был поднят, то различные комиссии начали стараться внести в проект Австрийского договора все условия Германского, а это означало, что все финансовое бремя предположено было возложить лишь на маленькую австрийскую республику и на Венгрию. Статьи по возмещению убытков технически возлагали всю ту ответственность по уплате компенсаций, которая лежала на прежней австро-венгерской монархии – на эти два небольших заброшенных государства. Разумеется, это было чистейшей нелепостью, которая никогда не могла бы быть приведена в исполнение. Но в то же время это вызвало ненужную и опасную проволочку, которая привела Австрию к полному финансовому краху. Что же касается политического краха, то его удалось предотвратить только благодаря вмешательству Лиги наций, главным образом по настоянию Бальфура.
Болгарию постигла лучшая участь, она не исчезла в той пучине бедствий и от той инерции, по которой шли события непосредственно за Версальским договором. Болгария выиграла от того чувства, которое вызвал Сен-Жерменский договор. Ее население почти совсем не было сокращено; были изучены ее географические и экономические нужды, и ее торговле был обеспечен доступ к Эгейскому морю. Тем не менее, недовольство союзников Болгарии носило крайне острый характер. Хладнокровное вступление болгар в войну; та неблагодарность, которую они этим проявили по отношению к русским освободителям и к английским друзьям Болгарии; удар, который они наносили в спину судорожно боровшейся Сербии; ущерб, который нападение со стороны Болгарии причинило для союзников; преступления, совершенные болгарами на сербской земле, – все эти мрачные преступления представляли пассив Болгарии. В своей истории мирной конференции д-р Темперлей рассказывает, что члены болгарской делегации, приехав в Париж, были изумлены тем фактом, что никто не хотел подавать им руки, и в примечании дает яркое объяснение этого холодного отношения к Болгарии. И, несмотря на все это, договор с Болгарией был составлен с гораздо большей тщательностью, чем тот, который решил судьбу Австрии и Венгрии. Время сделало специалистов-экспертов более опытными в деле составления договоров, и в нем участвовали теперь самые лучшие и способные чиновники. К тому же чувства и интересы великих держав теперь не были замешаны, – они относились к этим последним договорам с благожелательным равнодушием. Самой серьезной жалобой болгар была жалоба на то, что им запрещено было иметь всеобщую воинскую повинность, и что таким образом из своего народа они не могли сделать профессиональных солдат. Надо сказать, что болгары – трудолюбивый, храбрый и воинственный народ, одинаково способный к тому, чтобы обрабатывать и защищать свою собственную землю, и к тому, чтобы отнимать землю у других. Болгарский народ находился еще на очень низкой ступени культуры и не имел поэтому большого риска потерять много в культурном отношении. Все были согласны с тем, что их вовлек в войну король Фердинанд, и с отъездом последнего в его роскошное изгнание гнев союзников по отношению к болгарам значительно смягчился.