Домой, на Руа-де-Силь, я возвратился в приподнятом настроении. Сосед слева, глуховатый немец, участник Сопротивления, кухарил: воняло жареным луком. Бубнило радио: сосед справа, русский эмигрант, сражавшийся под крылом Колчака, слушал боксёрский матч.
Я отужинал картофельной запеканкой, плеснул в бокал вина и позвонил клиентке.
— Париж — маленькая деревня, но не настолько же. Если у вашего цепного пса так много свободного времени, он мог бы и сам найти Даниэля.
— Предпочитаю держать процесс на контроле. Что вы узнали?
— Отель в Каркозе всё ещё принадлежит вам?
В голосе мадам Валенте зазвенело раздражение.
— Я предупреждала: дела моей семьи вас не касаются.
— Принадлежит или нет?
— Нет. Отель был продан.
— А Даниэль бывал в Каркозе?
Мадам Валенте задумалась.
— В детстве. Вместе с отцом.
— Они останавливались в «Бонапарте»?
— Предположим.
— У меня нет твёрдых доказательств, но подозреваю, он и теперь там. Могу прогуляться в Каркозу… скажем, послезавтра.
— Завтра же, — перебила мадам Валенте. — За вами заедут утром.
— Я люблю поезда. В авто меня укачивает.
— Завтра.
В трубке раздались гудки. Я забросил ноги на стол и разглядывал групповой снимок надзирательниц. До вступления в свиту они работали фотомоделями, посудомойками, прачками. Что за дьявола выпустил Адольф из адских бездн?
— «Ад — это вагина».
Я невольно взглянул на штаны Аннелизы Кольманн и съеденный ужин встал комом в горле. Ночью мне снилось пурпурное влагалище, шевелящее в небесах набрякшими губами. И я был признателен дуболомам Валенте, разбудившим меня стуком в дверь.
Попытки разговорить «шкафов» не увенчались успехом. Я побузил и затих на заднем сиденье. Пара затылков с одинаковыми складками и жирком на загривках маячили впереди, и я утешил себя фантазиями садистской направленности.
В Сент-Антуане водитель хамски подрезал частный автобус иезуитского колледжа. Не пропустил на «зебре» школьников. Я мурчал мелодию Джерри Ли Льюиса, надувал щёки и поигрывал в кармане кастетом. Вскоре, убаюканный монотонным пейзажем, я прикорнул, а вынырнув на колдобине из дрёмы, увидел холм, увенчанный православной церковью и колокольней, завёрнутой в ячеистую синюю ткань. Кто-то изрисовал штукатурку храма примитивными изображениями глаз: чёрные зрачки и пики ресниц. Выпученные глазища провожали «Ситроен», пока мы не свернули за угол.
Максим уткнулся в карту.
Каркоза наступила внезапно, без размусоливаний и предместий. Я выгнул шею, осматривая классические османовские[29] фасады, однотипные многоквартирные муравейники с козырьками мансард. Дома смыкали ряды и, достигая двадцати метров в высоту, умудрялись казаться великанами. Голуби восседали на карнизах в несметном количестве. Я сообразил, почему эти сизые птицы так привлекли моё внимание: кроме них, вокруг не было ни души.
Своими перпендикулярными улицами и зданиями времён Второй империи Каркоза напоминала Париж, но лишённый ровных стремительных линий и гигантских серых пространств. Париж без людей и радости, «город получаса» на рассвете ранней весной или поздней осенью, когда туман пожирает Дом инвалидов и Елисейские поля, и всякое может случиться во мгле.
Словно у барона Османа остался излишек строительных материалов, но кончилось вдохновение: этот город был спроектирован архитектором, пребывающим в глубочайшей депрессии. Город бросили на произвол судьбы. В просветах между кварталами мелькали коричневатая река и бетонный мол, и ржавые баржи. Клочьями висли изодранные тенты над кофейнями. За пыльными витринами в полумраке заколоченных магазинов вычерчивались силуэты манекенов. И эти болванки тоже вглядывались в автомобиль, посмевший нарушить кладбищенскую тишину Каркозы.
Беспримесное уныние почувствовал я. Компания мордоворотов нисколько не поднимала настроение. И вдруг, точно зрение адаптировалось в темноте, я стал различать жителей. Будто призраки, они таились в тенях и сливались с ландшафтом. Человек в жёлтом дождевике на фоне жёлтой пекарни. Одинокая фигура, прильнувшая к окну парикмахерской. Дети, юркнувшие в подворотню.
«Гадара», — прочёл я надпись на табличке.
Бывший «Бонапарт», низведённый переименованием до «Кактуса», был зажат между двумя домами, как арестант — между конвоирами. Построенный в стиле Прекрасной эпохи, он давно оставил в прошлом свои лучшие дни. Листы жести свисали с кровли на уровне последнего, шестого этажа и грозили, спикировав, отсечь кому-нибудь голову.
29
Жорж Эжен Осман — государственный деятель и градостроитель, определивший облик современного Парижа.