— Чего завертелся? Вот спущу штаны да лучиной пройдусь по мягким местам, так узнаешь, как на уроке сидеть.
В тот год Сийкаярви замерзло рано. За морозами пришли метели: проедешь по Сийкаярви на санях, а след тут же заметет. Метели заметали следы и тех ночных гостей, которые все чаще стали проезжать через Сийкаярви. Известно было, что приходят они издалека — из-за границы. Знали и то, зачем приходили.
Старики сидели у пылавших печей и в тревоге вздыхали, думали и гадали, что же все-таки будет?
Время было новое. Происходило что-то тревожное и таинственное, о чем старались не говорить. Жили будничными заботами, делая вид, что ничего особенного и ч происходит. А ночью кое-кто из крестьян увозил хлеб в лес и прятал в ямах. Из лесу возвращались уже в середине дня, ехали так, чтобы все видели, — мол, ездили за сеном или за дровами. Окованные железом сундуки, в которых хранилось приданое девиц на выданье — шелка да ситец, пуховые подушки и вышитые одеяла, стали таинственным образом исчезать из домов. Даже сами хозяйки не знали, не ведали, в какой лесной избушке захоронено их добро. Этим занимались только мужчины. Резали коров и телок и сушили мясо впрок. Кадушки с засоленной рыбой из кладовых попадали на островки Сийкаярви, где их прятали подальше от чужих глаз. Занимались этими тайными делами главным образом мужики побогаче. Те, у кого было что прятать. Прятали свое добро, прятали и что-то еще, привезенное откуда-то. А тем, кому ничего ниоткуда не привозили, а своего добра было лишь пуукко на поясе, куча голодных детишек да оборванная жена, незачем было ночами тайком ездить в лес. Впрочем, не на чем им было и ездить. Они-то и жили в постоянной тревоге. Уже ходили слухи, что в Юшкозере бандиты напали на клуб, где люди отмечали Октябрьский праздник, и убили много народу. Однажды ночью учитель Кайтаниемской школы встал на лыжи и покинул деревню.
Родители Ортьо в этой самой Хаукилахти считались ни бедными, ни богатыми. Была у них лошадь, хорошая лошадь, правда небольшого роста и не очень быстрая на бег, но зато сильная, рабочая. Держали они и корову. В один год коров было даже две, но потом вторую сменяли на муку и соль.
Хотатта, отец Ортьо, был из тех карельских мужиков, которые умели делать любую работу. Когда кто-нибудь начинал строить избу, приглашали Хотатту рубить сруб. Он делал лодки — большие, чтобы тянуть невод. Самые маленькие — челноки — тоже были нужны в хозяйстве. Знал отец Ортьо и кузнечное дело, и жителям Хаукилахти не приходилось звать кузнеца со стороны. А если кто собирался жениться и хотел заиметь для этого пьексы[7] поизящнее, то опять на помощь приходил отец Ортьо. И трубки, что вырезал он, тоже были самые красивые.
У них росли три сына — Мийккула был старший, Ортьо — средний, Хуоти — младший. В те годы карельским парням не приходилось выбирать себе жизненный путь, они шли по стопам отца. Смолоду, сызмальства впрягались в крестьянскую работу. Но семья Хотатты составляла в некотором роде исключение. Их первенец, Мийккула, который был лет на шесть старше Ортьо, рос красивым, но слишком худосочным парнем. Рубить и возить лес он не мог, невод тянуть тоже. Да родители его и не заставляли делать тяжелые работы: они заметили, что парень растет толковым и умным, и отец решил выучить его. Мийккула четыре года учился в Кеми в русской школе. Читать и писать по-фински он научился самоучкой. Это было еще до революции. После революции стали учиться другие сыновья — Ортьо и Хуоти. Хуоти теперь — большой инженер, работает в Ленинграде. А сам Ортьо окончил только начальную школу. Он пошел по стопам отца, стал умелым плотником, столяром, сапожником, маляром, умел делать и лодки, — словом, он стал мастером на все руки, какими бывали мужики-карелы в старые времена.
О своем старшем брате Ортьо обычно никому ничего не рассказывал. Он сам, правда, думал о Мийккуле нередко. Интересно, как сложилась жизнь у парня, если он еще вообще жив.
Из Кеми — это было уже после революции — Мийккула вернулся замкнутым, неразговорчивым парнем. Ходил один, что-то обдумывая, что-то читал и посвистывал. С людьми разговаривал мало: видимо, считал, что здесь, в глухомани, вряд ли что люди смыслят в том, что творится на свете. Если его спрашивали, чем же кончится эта заваруха, отвечал уклончиво: дескать, — поживем, увидим. Потом получилось так, что на какие-то курсы в Петрозаводск из их мест попросили послать грамотного человека. Мийккула был самой подходящей кандидатурой. Отец был очень рад и поговаривал, что, раз власть своя, народная, хорошо, что и служащие будут свои, из простого народа.