Потом Алина затопила плиту, вылила из кофейника старую гущу и налила свежей воды. Ради такого случая стоило сварить хороший кофе и накрыть стол новой скатертью.
— Ну, что ты скажешь, королева всея державы? — Хозяин взял ее за талию и усадил на колени.
— Тоже мне нашел королеву! Вечно ты шутишь.
Но самой шутка понравилась, она покраснела и спрятала лицо в передник.
— А назовем мы наши владения Алинанниеми.
Это можно было принять тоже за шутку, но муж не шутил. С тех пор он называл мыс по имени жены. А сына величал наследным принцем.
От плиты веяло жаром. Алина открыла окно. Сирень во дворе была в цвету, и в комнату хлынул ее хмельной аромат. Они сидели вдвоем. Калеви где-то на косе управлял флотилией корабликов из сосновой коры. Единственным свидетелем семейного счастья была маленькая желтогрудая птичка с белыми полосками на крыльях. Она хлопотливо сновала в кусте сирени. И эта птичка, и этот куст стали им сегодня роднее и дороже, хотя сирень уже много лет росла под окном. Раньше она была чужая, а теперь — собственная.
Прошел год, и сирень снова распустилась. Только хозяин Алинанниеми уже не сидел у окна, не любовался цветами. Он сидел за другим окном, за окном с толстыми железными прутьями.
Алина решила искать правду. Добившись короткого свидания с мужем, она разрыдалась:
— Матти, дорогой, за что тебя? Ты же никого не убил, ничего не украл.
Матти ответил коротко:
— Как раз за то, что я не хотел ни убивать, ни воровать.
Такой уж он, ее Матти, — никогда о себе не думает. Ведь мог же сказать что-нибудь в свое оправдание. Вот хотя бы на здоровье пожаловался. Оно и в самом деле у него неважное: по ночам ломит ноги и поясницу — ведь всю жизнь ему пришлось сгибаться с мотыгой и за плугом, копать канавы, стоя в холодной воде. Куда ему на фронт, там и молодым трудно.
Алина решила обратиться за помощью к пастору. Кто, как не духовный отец, может помочь в беде. Все считали его добрым человеком, истинным христианином, он любил в своих проповедях порицать тех, кто обижает слабых и сеет семена насилия.
Алина впервые увидела пастора в домашней обстановке. Бывала она в доме пастора и прежде, но только на кухне. Теперь ей нужно было поговорить с ним самим. Он сидел в кресле-качалке и читал «Ууси Суоми»[1]. Кипа других газет из утренней почты лежала на маленьком столике рядом с качалкой.
Видно, хозяин только что поднялся с постели: на столе еще стояла чашка из-под кофе. Пастор был в просторном утреннем халате и в мягких тапочках из оленьей шкуры. Стараясь всегда казаться деликатным и добрым, он скрыл свое недовольство, когда его покой был нарушен приходом Алины. Но пригласить Алину сесть пастор все же не догадался. Ответив на робкое приветствие, он посоветовал женщине благодарить всевышнего за столь хорошую погоду и дарованное ей здоровье.
Если бы пастор пригласил ее сесть, Алина почувствовала бы себя свободнее. Но ей пришлось остаться у дверей, и она совсем растерялась. Потупив взгляд и не зная, куда девать руки, Алина начала сбивчиво и запинаясь:
— Господин пастор, я хотела бы... У меня большое горе. Может быть, господин пастор посоветует, что делать...
Настроение у пастора окончательно испортилось. Он уже не мог скрывать раздражения. Резким движением он раскрыл многополосную газету и стал шарить по ней глазами, словно надеясь найти ответ на вопрос этой назойливой женщины.
Алина ждала.
— Ты имеешь в виду своего мужа, Матикайнена, который поднял руку на законную власть? — спросил наконец духовный отец и отложил газету.
— Он никогда не поднимал руки на власть. Он всегда был честным, порядочным.
— Не говори так о коммунисте, который сидит за решеткой, Алина Матикайнен. Бойся гнева божьего.
Глаза Алины расширились от удивления. У нее перехватило дыхание, но она нашла в себе силы возразить:
— Неправда, господин пастор. Матти не коммунист. Если он неверующий, то это еще не значит, что он коммунист. Матти хотел со всеми жить в согласии. Какой же он коммунист?
Алина вышла от пастора, глотая слезы.
С мыса Алинанниеми в открытое озеро выдается длинная коса, которая так загромождена отвесными скалами и острыми камнями, что человеку очень трудно добраться до конца ее. Казалось, природа нарочно соорудила гранитные препятствия для человека, чтобы создать приют пернатым. В летнюю пору над скалами кружились стаи чаек. Они сидели на камнях, качались на волнах около косы и парили над водой, зорко высматривая добычу. Чайки поднимали временами такой галдеж, что заглушили бы человеческие голоса, если бы люди добрались до этих скал. А в самом конце косы, каким-то чудом цепляясь за гранит, росла старая, кряжистая сосна с толстыми узловатыми ветвями. Всем видом своим она свидетельствовала о суровой борьбе со скалами, ветрами и волнами, от которых ее ничто не укрывало. А сколько ей пришлось вынести зимой морозов и метелей, а летом — палящего солнца?