Оказалось, что в детстве она не болела корью и сейчас пришлось наверстывать упущенное. Сыпь уже прошла, но щеки еще горели. Видимо, температура была высокая. Лейла обрадовалась Мирье и засунула какую-то книгу под подушку. Рядом на столе высилась целая стопка книг.
— А кто позволил больной читать? — Мирья тоже умела быть строгой.
— Никто, но запретный плод всегда вкуснее. Мама куда-то ушла, ну я и воспользовалась случаем.
Самой верхней в стопке книг лежала грамматика финского языка. Заметив, что Мирья бросила взгляд на учебник, Лейла попросила:
— Слушай, если можешь, подскажи мне, как выучить грамматику. Только не советуй мне читать учебник. Все равно не буду. Лень. А контрольные скоро.
Мирья про себя позавидовала Лейле — когда она только все успевает, даже в училище имени Сирола[3] стала заочно учиться, а вслух спросила:
— Что нового?
— Нового? Работу совсем запустили. Зимой некогда, летом лень. Все живут далеко друг от друга. Собираться негде. Репетируем, когда у кого. Сама знаешь... А потом еще куча предрассудков, даже среди наших. О коммунизме и социализме говорят шепотом: не дай бог, кто услышит. Один паренек с Перякангаса и танцует в нашей самодеятельности, и поет, и стихи хорошо декламирует, а стоило мне предложить ему вступить в Демократический союз молодежи, как у него даже глаза на лоб полезли. Что это, спрашивает, школа коммунизма?
Лейла замолчала и часто задышала. Капельки пота выступили у нее на лбу, щеки пылали. Было видно, что говорить ей трудно. Мирья поправила подушку:
— Ну лежи, отдыхай. И не разговаривай. А то устанешь.
Но долго молчать Лейла не могла. Подумав о чем-то, она опять заговорила:
— Да, хватает предрассудков и среди наших... Вот хотя бы Кирсти. Даже стыдно за нее.
— Она ведь тоже была на фестивале?
— То-то и оно... Она очень любит музыку, знаешь. Прощаясь на границе, она сказала переводчику, что мечтает хотя бы об одной пластинке с музыкой Чайковского. Переводчик, такой молодой, интересный, ответил, что он все устроит. Кирсти не поверила, но пришла посылка. Более десятка пластинок Чайковского и других русских композиторов. Кирсти обалдела от счастья, но парию до сих пор даже не ответила. И не собирается отвечать.
— Неужели Кирсти так неблагодарна?
— Да нет же, она просто боится, что это неспроста, не будут же, мол, ей присылать посылки из Советского Союза ни с того ни с сего. Тут, мол, что-то кроется.
Обе помолчали. Потом Лейла взяла со стола журнал «Советский Союз» и показала снимок, на котором был изображен бал школьников в Кремле.
— Знаешь, глядя на этот снимок, я вспоминаю того переводчика. Мы вместе с ним были в Кремле. Он такой милый... — Голос Лейлы стал мечтательным. — Мы попрощались на границе, в вагоне. Я даже не думала, что мы прощаемся. Он просто подал мне руку и спрыгнул на перрон. А поезд пошел. Потом он махал рукой... Ой, Мирья, не слушай, я говорю глупости...
— А я вот слушаю, — серьезно сказала Мирья. — Это тоже неспроста. Вот здесь уж что-то кроется, я знаю.
И девушки весело рассмеялись. Мирья даже бросилась обнимать подругу. Это одновременно означало и прощанье. Мирье было пора идти.
В то время, когда Мирья гуляла с Нийло, а потом сидела у Лейлы, отца навестил высокий, сутуловатый старик в потертом сером костюме. С ним Матикайнен сидел во время войны в одной камере. Многим хорошим, что узнал Матти о жизни, он был обязан этому человеку.
Калле Нуутинену, красному командиру времен финской революции 1918 года, коммунисту старой гвардий, уже давно перевалило за шестьдесят. Он и тюрьмы прошел, и в подполье скрывался, и опять сидел. Калле напоминал дуб, который с годами становился крепче.
С 1945 года он более десяти лет работал районным секретарем КПФ. Эти обязанности нелегки и для человека помоложе: район-то большой, от восточной границы до самого Ботнического залива, а штат райкома всего четыре человека. Треть своего времени Калле проводил в поездках — на машинах, в седле велосипеда или на лыжах. Вторую треть занимали собрания и митинги, остальное время уходило на книги и на долгие, требующие выдержки и нервов споры с инакомыслящими или колеблющимися попутчиками.
Однажды, в самый разгар коммунальных выборов, Калле заночевал в лесном поселке, а утром не смог подняться. Кружилась голова, он чувствовал, что давление достигло предела. Товарищи позвонили в город, и за ним приехали.
— Кажется, я больше не могу, — удрученно сказал Нуутинен.
Если старый финский коммунист говорит, что он больше не может, значит, он действительно не может. И Калле отказался от штатной должности секретаря.