Внимание Кендрика привлекли группы туристов. Удивительно! Ходят, бродят, щелкают фотоаппаратами, абсолютно безразличные к хаосу, к беспорядкам в американском посольстве. Снуют торговцы-арабы, предлагают сувениры. Похоже, все, что происходит в прежде миролюбивом Маскате, вне их понимания.
Кендрик обвел взглядом площадь. Вывеску «Апельсиновая пахлава» он увидел сразу. Крошечная лавчонка.
– Ваши люди, как всегда, правы, – сказала темноволосая молодая женщина в элегантном черном костюме, изящной шляпке и с миниатюрным фотоаппаратом в руке. Сделав несколько снимков Эвана Кендрика в момент, когда он входил в пекарню на рыночной площади Сабат-Айнуб, она убрала фотоаппарат в сумку и обратилась к низкорослому вальяжному арабу средних лет: – А на базаре его все-таки заметили?
– Как будто бы да! Во всяком случае, обратили внимание на мужчину, который бежал вслед за полицейскими. Странно, конечно, потому что обычно бегают от полицейских, – сказал агент-осведомитель, не сводя глаз с пекарни.
– Так видели его там или нет?
– Дело в том, что никто не видел, куда он потом подевался. Конечно, все были потрясены случившимся, то есть я хочу сказать, что истеричные люди склонны к сбивчивости в изложении фактов. Новое, как известно, возбуждает, старое забывается…
– Вы просто великолепны! – Женщина мило улыбнулась. – И ваши люди тоже.
– Стараемся, л’аниса[20] Калейла, – сказал араб. – Если не будем выкладываться, придется столкнуться с альтернативой, с которой предпочитаем не сталкиваться.
– А при чем тогда пекарня? – спросила Калейла. – Есть какие-либо соображения на этот счет?
– На этот – никаких! Лично я не терплю пахлаву. Мед, скажу я вам, прямо-таки льется ручьем. А евреи обожают это кушанье. Вы, конечно, знаете!
– При чем тут евреи? Я, к примеру, тоже люблю.
– В таком случае и он, и вы, и все забыли, какую кашу однажды заварили турки.
– Не думаю, что объект наведался в пекарню ради пахлавы. И уж тем более не ради экскурсов в историю турецкой версии относительно происхождения египтян и израильтян.
– И это говорит дочь Клеопатры? – улыбнулся осведомитель.
– Дочь Клеопатры никак в толк не возьмет, о чем, черт побери, говорите вы! К вашему сведению, я просто пытаюсь кое в чем разобраться.
– В таком случае не лучше ли начать с армейской машины, которая после салята ждала объект в паре кварталов севернее его отеля. Это имеет, на мой взгляд, существенное значение.
– Чепуха! Наверное, у него есть друзья среди военных.
– В Маскате, л’аниса Калейла, расквартирован лишь гарнизон султана.
– Ну и что?
– А то, что офицеры дважды в месяц подвергаются ротации, то есть их переводят из города на пограничные посты вдоль границы с Южным Йеменом.
– Ну, переводят и переводят… Что в этом такого?
– Я хочу сказать о двух вещах. Во-первых, я считаю, что это просто невероятное совпадение, когда объект по прошествии пяти лет с легкостью находит старинного приятеля в гарнизоне, который каждые две недели подвергается ротации.
– Мало ли что! Необычное совпадение, но вполне возможное. А какое ваше второе соображение?
– Второе соображение полностью исключает упомянутое первое. Дело в том, что в эти дни ни одна гарнизонная машина не подобрала бы по пути иностранца без распоряжения верховного главнокомандующего.
– Султана, что ли?
– А кого же еще?
– Не придумывайте! Султан загнан в угол. Зачем ему иностранец? Одно неверное движение, и ответственность за гибель заложников ляжет на него. К тому же, если это случится, американцы не оставят от Маската камня на камне. Он это понимает.
– Думаю, султан также понимает, что несет большую ответственность и за то, что он сделает, и за то, чего не сделает. А не лучше ли выяснить, что предпочли бы сделать в подобной ситуации другие? Разве такая мысль не могла прийти султану в его умную голову?
Калейла пристально посмотрела на осведомителя:
– Если предположить, что армейская машина отвезла объект на встречу с султаном, она ведь через какое-то время и обратно его привезла, не так ли?
– Да, это так! – согласился ее собеседник. Его голос прозвучал ровно, будто ему было понятно, куда она клонит.
– Получается, не сразу привезла объект назад, то есть о чем-то они все-таки беседовали. И если объект предложил какой-то выход из создавшегося положения, он не был сразу отвергнут. Так?
– Скорее всего, так, л’аниса Калейла.
– Хорошо бы узнать, что именно было предложено.
– Для всех нас в высшей степени опасно не знать этого! – кивнул араб-осведомитель. – Гибель двухсот тридцати шести американцев – это катастрофа. Решается судьба нации. Моей нации, добавлю я. Так что я сделаю все, зависящее от меня, чтобы она осталась нашей. Вы меня понимаете, дорогая Калейла?
– Понимаю…
– В самом деле? У вас ведь было гораздо больше преимуществ в Средиземном море, чем когда-либо у нас, в нашем Персидском заливе. Кажется, наступило наше время. Думаю, никому не удастся нас остановить.
– Я очень хочу, друг мой, чтобы это время наступило.
– Так сделайте то, что должны, л’аниса Калейла.
– Непременно! – Она достала из сумки короткоствольный автоматический пистолет, затем извлекла обойму с патронами. Вставила ее в основание рукоятки. – А теперь уходите! – сказала она. – Мы понимаем друг друга, и сейчас вам лучше оказаться в другом месте. Пусть вас там увидят, но только не здесь.
– Да благословит вас Аллах!
– Лучше отправлю объект к Аллаху! Пусть помолится об успехе своего дела. Уходите! Объект выходит из пекарни. Я пойду за ним и сделаю то, что должна. У вас в распоряжении минут десять-пятнадцать. Ровно столько, сколько нужно, чтобы оказаться вместе с остальными совсем в другом месте.
– Вы защитите нас, не правда ли? Вы – сокровище! Будьте осторожны, дорогая Калейла.
– А ему… Словом, дайте ему знать, чтобы на время затаился, а то становится чересчур назойливым!
– Я прямиком в мечеть Звади. Потолкую с муллами и муэдзинами. Святым глазам, как известно, вопросов не задают. Это недалеко. Я буду там минут через пять.
– Счастливо! – сказала Калейла и сразу направилась к фонтану.
Кендрик вышел из пекарни, повернул направо и зашагал в сторону квартала с весьма сомнительной репутацией.
Калейла остановилась как вкопанная. Он что, с ума сошел? Неужели не знает, что там запросто могут убить? А ей что делать? Черт возьми, вырядилась как идиотка! Она сняла шляпу, затолкала ее в сумку. Нащупав рукоятку пистолета, крепко сжала ее. Господи, он погубит и себя, и ее! Как поступить? Времени для раздумий не оставалось, и она поспешила за ним.
Эван Кендрик шагал по разбитой мостовой неопрятной и неряшливой улицы. По обеим ее сторонам лепились друг к дружке глинобитные развалюхи, побеленные мелом пополам с синькой. Иногда между ними вклинивались коробки домов из песчаника – либо с пустыми глазницами окон, либо с полимерной пленкой вместо стекол, а то и просто с брезентом. Повсюду провисали оголенные электрические провода, грозившие всему живому смертельной опасностью.
Вечернее влажное тепло, смешанное с ароматами арабской еды, остро попахивало гашишем и тлеющими листьями коки.[21]
«Вот такие дела, конгрессмен! – усмехнулся Кендрик. – Вы совсем близко от преисподней – уже и смрад доносится со сковородок, на которых поджариваются грешники». Но, если честно, точно так же воняет летом и в Нью-Йорке. А здесь, в этом своеобразном арабском гетто, вытянутом вдоль не контролируемой властями полосы Оманского залива, как и прежде – нищета, запустение, наркотики и контрабанда.
Время от времени до него долетали взрывы смеха.
Кому нечего терять – тот всегда весел и бодр. Кто ж этого не знает! Влачат жалкое существование, но не унывают. Жизнь вообще-то удивительная штука! – пришла ему в голову мысль, хоть и не новая, но справедливая.