Наши детские попытки восстановить фрагменты были едва ли успешнее, чем попытки восстановить замок с помощью соломинки. Нам не удавалось правильно вспомнить; конечно, наш провал был гарантирован, потому что мистер Уоттс не дал нам полную историю в первый раз. Я была удивлена встретить персонажа Орлика. В версии мистера Диккенса Орлик соревновался с Пипом за благосклонность Джо Гарджери. В конце концов, Орлик нападет на сестру Пипа и превратит ее в бесчувственного, онемевшего инвалида. Он даже попытается убить Пипа! Почему мистер Уоттс не рассказал нам этого?
И еще, оказалось, что в тот момент, когда Мэгвич испугал Пипа на кладбище, на болотах скрывалось два каторжника. Почему мистер Уоттс не рассказал нам о другом каторжнике? Когда Компесон появился на странице впервые, я в него не поверила. Я стала читать дальше и обнаружила, что он был заклятым врагом Мэгвича. Компесон оказался тем самым человеком, который расстроил мисс Хэвишем в день ее свадьбы. Годами позже именно Компесон выдаст Мэгвича, когда Пип и Герберт Покет сидели в лодке на середине реки, ожидая пароход, чтобы вывезти Мэгвича из Англии. Теперь картина прояснилась. Пип выступает в своей старой роли спасителя. Только на сей раз безуспешно.
В версии мистера Диккенса, когда Компесон направляет к ним полицейскую лодку, Мэгвич бросается на своего давнего врага. Противники сваливаются в реку. Под водой происходит борьба, из которой Мэгвич выходит победителем — обреченным победителем, в то время как Компесон спокойно уплывает по течению из этой переделки. Я полагаю, Мэгвич, победив Компесона, отстоял честь мисс Хэвишем, но какой ценой? Столько жизней разрушено.
Поначалу пропуски мистера Уоттса разозлили меня. Почему он не придерживался версии мистера Диккенса? От чего защищал нас?
Возможно, от себя, или маминых упреков, что, в конечном счете, я думаю, привело к одному результату. Во время спора «дьявол против Пипа» возникла проблема подбора правильного языка. Всегда миролюбивый, мистер Уоттс пытался помочь маме, намекая, что порой человеческое воображение стоит на пути. А моя, вечно добивающаяся превосходства мама, парировала, говоря, что считает, будто дело и в чертовом Диккенсе тоже.
По такому случаю, она осталась, чтобы послушать, как читает мистер Уоттс, и сумела найти в «Больших надеждах» предложение, которое разозлило ее сверх всякой меры. «Понемногу свыкаясь со своими надеждами, я невольно стал замечать, какое действие они оказывают на меня и на окружающих меня людей»[3]. Мы, дети, пребывали в обычном состоянии трепетного волнения, наблюдая за спором между моей мамой и мистером Уоттсом. Мы не видели ничего дурного в том предложении. И правда, только посмотрите в окно и вы увидите, что утверждение о самореализации едва ли удивит траву, или цветы, или лиану, растущую повсюду.
Мама говорила, что у нее нет проблем с констатацией очевидного. Проблема была в этом треклятом глупом слове «невольно». Какой был смысл в этом слове? Оно только сбивало с толку. Если бы не это глупое чертово «невольно», она бы поняла предложение с первого раза. Вместо этого, «невольно» заставило ее заподозрить, что все не так просто.
Она заставила мистера Уоттса прочесть предложение еще раз, и мы неожиданно поняли, о чем она говорила. Может, и мистер Уоттс тоже. Она сказала, что это всего лишь «разодетая английская болтовня». Это то, что вы делаете, чтобы приправить пресную еду или сделать белое платье более интересным, пришив красную или синюю тесьму к подолу. Вот для чего это слово, «невольно» — чтобы украсить простое предложение. Мама считала, что мистер Уоттс должен убрать это оскорбительное слово.
Сначала он сказал, что не может; вы не можете так топтаться по Диккенсу. Слово принадлежит ему, все предложение принадлежит. Вышвырнуть неудобное слово было бы актом вандализма, все равно, что выбить окно в часовне. Он все это сказал и, я думаю, с того самого дня делал противоположное. Он убрал всю вышивку из истории мистера Диккенса, сделав ее легче для наших юных ушей.
Мистер Диккенс. Я долго не могла избавиться от «мистера». Но мистер Уоттс остался мистером Уоттсом.
В течение тех лет в Таунсвилле я читала Диккенса со смешанным удовольствием. Я прочла «Оливера Твиста», «Дэвида Копперфильда», «Николаса Никлбери», «Лавку древностей», «Повесть о двух городах», «Холодный дом». Но книгой, к которой я постоянно возвращалась, оставалась «Большие надежды». Она мне никогда не надоедала. И с каждым прочтением она открывалась для меня все больше. Неудивительно, ведь для меня она содержит столько пробных камней. До сего дня я не могу читать признание Пипа — «бесконечно тяжело стыдиться родного дома» — не думая того же о моем острове. Мы уже в середине книги, на восемнадцатой главе, если быть точными, в которой Пип осознает, что у него уже нет пути назад, к прошлой жизни на болотах. Для меня, в моей жизни, это же осознание пришло гораздо раньше. Я была все еще испуганной черной девочкой, страдающей от эмоциональной травмы, когда смотрела вниз, на зелень Хоньяры из самолета, но в тот же момент уже знала, что дороги назад не будет.