Однако я терпеть не могу навязывать «Большие надежды» кому бы то ни было. Я помню разочарование мистера Уоттса из-за неспособности Грейс полюбить то, что любил он. И я ни за что не хотела познать это разочарование, и чтобы отец чувствовал себя (должно быть, так чувствовала себя Грейс), как щенок, которому подсунули молоко в плошке в виде книги. Нет. Некоторые сферы жизни не должны пересекаться.
В Брисбейне я была какое-то время подменным учителем в большой католической школе для мальчиков. Я узнала, что у каждого учителя есть своя карточка «Освободитесь из тюрьмы»[4]. Моей карточкой было чтение «Больших надежд» вслух. Я просила своих новых учеников соблюдать тишину в течение десяти минут. Это все, о чем я просила. Если по прошествии десяти минут они начнут скучать, то они вольны встать и уйти. Им понравилась эта идея. Бунт стремительно несся по их венам. Их лица светились дерзостью при мысли о том, чем они займутся.
Скрывая собственную улыбку, я начинала читать первую главу, сцену, в которой каторжник хватает Пипа за подбородок. «Где ты живешь? Покажи!». Вы не можете читать Диккенса без должного старания. Вы не можете есть спелую папайю, не испачкав подбородок ее мякотью и соком. Примерно так же язык Диккенса заставляет ваши губы делать странные вещи, и если вы не привыкли к его словам, ваша челюсть будет скрипеть. Как бы то ни было, мне необходимо было помнить, что я должна остановиться через десять минут. Я поднимала глаза и ждала. Никто и никогда не вставал с места.
Тем не менее, к тому времени, когда я начала писать диссертацию по диккенсовским сиротам, я знала о человеке, которого никогда не встречала (за исключением его книг и биографий), больше, чем о человеке, написавшем введение.
Я благодарю Бога, что в нужный момент появилась Мария, потому, что у меня появилось оправдание не возвращаться в Таунсвилль. Марии и моему отцу нужно было время для самих себя. Но когда бы я ни представляла их лежащими под медленно вращающимся вентилятором спальни, я избавлялась от Марии и вставляла туда маму. Я представляла руку отца на ее плече. Я помещала мамину голову на его грудь. Я представляла ту самую улыбку, которую видела на той фотографии моих молодых родителей в счастливые времена.
Я почувствовала в голосе отца облегчение, когда позвонила предупредить, что не приеду домой в конце семестра. Пусть думает, что я буду работать во время летних каникул. Я не стала говорить ему о своем визите в старую жизнь мистера Уоттса в Веллингтоне, в Новой Зеландии.
Глава двадцать пятая
Стоял декабрь. Поэтому я не ожидала, что здесь будет так холодно и ветрено. Ветер просто набрасывался на деревья и прохожих. Бумажки — я никогда не видела, чтобы ветер носил столько бумаги — неслись вдоль шоссе и цеплялись за опоры. Морские птицы не поднимались ввысь, а кружили над школьной площадкой, мимо которой я проехала на такси. Я представила себе Грейс, только окончившую школу и прижавшуюся лицом к окну такси, такого же, как и то, которое везло меня сейчас в центр это небольшого суматошного города. Я остановилась в шумном мотеле. Там жила молодежь из самых разных стран. Они приехали сюда, чтобы куда-то взбираться, гулять, заниматься серфингом, кататься на лыжах, прыгать с тарзанки и напиваться. Многое из того, что мистер Уоттс рассказывал нам о своем мире, нахлынуло на меня со всех сторон. Куда ни посмотри, везде кирпич. И трава. Мистер Уоттс был прав. Трава играет большую роль. Заполняет окна. Прочерчивает улицы. Перебегает с холма на холм.
Если мистер Уоттс так и не смог расстаться с персонажами «Больших надежд», то о ком же он забыл в своей настоящей жизни? Я заглянула в телефонную книгу. Там было сорок три человека по фамилии Уоттс. Не помню, какой по счету номер я набрала, девятый или десятый, когда мне ответили:
— О, полагаю, вам нужна Джун Уоттс.
Мне назвали улицу, и я отыскала Дж. Уоттс, живущую по данному адресу. И когда я набрала номер, голос на том конце ответил:
— Алло, Джун Уоттс слушает.
— Могу я поговорить с мистером Уоттсом?
Повисла пауза.
— Кто говорит?