– Марта, прошу тебя! – воскликнула она и вскинула руку, как бы желая закрыть Марте рот.
– Но, душенька, тебе, по-моему, следует посмотреть на ситуацию с другой стороны. Сама подумай: разве дожить до такого возраста – это не чудо? – вмешалась Найджелла.
– Нет. Это паскудство, – отрезала Фанни.
– Душенька! – пролепетала Марта.
– Бедняжка, – пролепетала Найджелла.
Что стояло за этим лепетом: сострадание или укор за сквернословие, – никто не смог бы объяснять.
Таким образом, разговор не задался с самого начала. Гостьи это чувствовали, но об отступлении, по крайней мере, столь скором, не помышляли. Это сознавала хозяйка, но смягчающим обстоятельством ей служил ряд утренних потрясений. И даже вне связи с потрясениями, Фанни очень не понравилась «бедняжка» в исполнении Найджеллы и «душенька» из уст Марты. Обе кузины будто извинялись перед ней за ее же грубое слово. Разумеется, Фанни для них сейчас не более чем бедняжка, но зачем говорить об этом прямо? А насчет «паскудства» – Фанни от этого определения не откажется. Ибо может ли быть что-то более прискорбное для женщины, которая, как говорил Джим, ходила «во всей красе»[35], чем дожить до пятидесяти, сделаться развалиной, но остаться в том же самом мире, где ее помнят в зените телесного совершенства? В том же мире, где обитает Эдвард – тот самый Эдвард, который когда-то давно плакал при расставании с ней, а только что, при расставании номер два, подмигнул.
От одного воспоминания Фанни содрогнулась. Ее передернуло при мысли, что она едва-едва не стала жертвой Эдвардовых обольстительных речей. А ведь манипуляции с локонами почти растрогали Фанни, почти заставили поверить, что Эдвард и впрямь любит в ней некую расплывчатую сущность, которую она упорно называла своим внутренним миром; пусть его любовь неисправимо, по-клоунски дурашлива – зато до сих пор искренна. И вот, пересекая холл на пути в библиотеку (Сомс услужливо придерживал распахнутую дверь, Эдвард молча следовал за Фанни, только не к библиотеке, а к выходу из дома, ибо Фанни покинула секретарский кабинет без единого слова или взгляда, и Эдвард, полагая, что до сих пор действовал правильно, решил удалиться и ждать, пока она дозреет), Фанни гадала, что предпочтительнее – Эдвард или одиночество. Не бог весть какая альтернатива: семейная жизнь с Эдвардом, – но все же лучше, чем ничего, ведь Эдвард, похоже, любит Фанни слишком сильно, и ему нипочем изменения в ее внешности, которые так огорчают ее саму. По крайней мере, его предложение надо обдумать. Ничего в этом дурного нет – в обдумывании.
Фанни стало стыдно. Как могла она уйти без доброго слова, без улыбки, даже без кивка? И, повинуясь порыву, вызванному раскаянием (одному из тех порывов, что так часто меняли ситуацию к худшему для ее воздыхателей), Фанни обернулась к Эдварду, чтобы степенно кивнуть ему на прощание, и что же? В этот самый миг Эдвард подмигивал Сомсу.
Эдвард. Подмигивал. Касательно Фанни. Ее же собственному дворецкому.
Эдвард и Сомс увидели, что пойманы с поличным. Сомс окаменел, потупив взор: ни дать ни взять скульптурное воплощение шока. Эдвард сразу понял, что натворил. Такого ни одна женщина не простит. Хорошенький фортель выкинула его всегдашняя жизнерадостность – проявилась, когда надо было сидеть тише воды, ниже травы. Господи! Из всех идиотов мира он, Эдвард, самый…
– Где вам знать, что такое унижение, – с неожиданным жаром сказала Фанни своим кузинам (в жар ее бросило, когда перед глазами встала сцена с подмигиванием). – Где вам знать!..
На что Марта, которая не представляла, о чем это Фанни, снова отреагировала «душенькой», а Найджелла, которая также этого не представляла, повторила свою «бедняжку».
Тогда Фанни титаническим усилием попыталась выкинуть из головы и Эдварда, и факт подмигивания. Ей предстоит обед в обществе двух кузин; она хозяйка; надо собраться и вести себя подобающим образом. Выпрямившись, напрягши позвоночник, Фанни сидела на стуле с высокой спинкой (другой такой же стул находился точно напротив и, покуда пустой, при малейшем отклонении мысли грозил вместить Джоба) и пыталась вымучить что-нибудь про юбилей (ради него кузины, похоже, и приехали), как вдруг, неожиданно для себя самой – ибо ее сознание было по края полно подмигивающим Эдвардом, довольным до омерзения, – спросила:
35
Первое стихотворение Дж. Г. Байрона из цикла «Еврейские мелодии». Первые две строки в переводе С. Я. Маршака звучат так: