Вотще пытался Хислуп перенаправить мысли на предмет, не столь тесно связанный с утолением плотских потребностей, но так оголодал и так устал, так нуждался в подкреплении сил, что перспектива отдать свою порцию почти целиком повергала его в отчаяние. Всю неделю он проводил в строгом посте и в борьбе с нетерпеливым ожиданием воскресенья и лишь сегодня мог съесть чуточку больше обыкновенного. Весьма прискорбно, что из него, из Хислупа, вышел столь никудышный постник. Он позволяет себе лишнее – не иначе в этом причина. Хислуп слышал, что, если вовсе ничего не есть, а только пить воду маленькими глоточками, потребность в пище отпадет сама собой. Может быть, попробовать? Но неужели Господу и впрямь угодна столь суровая аскеза? Неужели Хислуп должен дойти в аскезе до того этапа, когда наградой его бренному телу будет только водица трижды в день?
От одного лишь помысла содрогнулась его изнуренная плоть. Нет, если и браться за такое, то не сегодня – с Хислупа достаточно испытаний. Сегодня он насытится. Что бы ни сулила будущая неделя, он получит свой законный ужин. Да, но как быть с горничной? Нельзя ведь оставить ее в переулке, на холоде, пока Хислуп ест; не годится и лестничная клетка, где не повернешься от тесноты, где не на что сесть. Словом, придется приглашать горничную в дом, чтобы она у него на глазах заглотила львиную долю картофеля в мундирах и свекольного салата; чтобы в ее пасти исчезли, одна за другой, почти все сардины. И вот, в отчаянии, не подобающем священнику, Хислуп вынул ключ и сказал Фанни:
– Кажется, там, внизу, твоя горничная.
– Что? Мэнби? – воскликнула Фанни, вглядываясь во тьму сквозь лестничные перила.
– Вы звали, ваша светлость? – живо раздался голос Мэнби – почтительный, однако непреклонный в намерении оставаться при госпоже.
Мэнби. Хислупу будто дали кулаками в оба уха разом – таков был эффект от этого имени. Хислуп забыл, что голоден. Забыл, что нынче на ужин. Мэнби. Эта женщина. До сих пор она при Фанни.
Воспоминания о ней были свежи в Хислупе, а подозрение, что и она отлично его помнит, вызывало спазмы. Хислуп никогда не говорил с Мэнби, но знал, какова она. Они пересекались не однажды во дни его позорного рабства: Фанни обыкновенно вызывала Мэнби в тот самый момент, когда Хислуп решался, после долгих терзаний, объясниться с ней (причем вызывала по пустячным поводам – платок подать или еще что-нибудь в этом роде). Или Мэнби, приготовив к званому ужину несколько цветочных композиций, сама выплывала из столовой. Но в последний день (едва Хислуп подумал о дне разрыва, как с него будто кожу живьем содрали) Мэнби умудрилась выплыть из столовой как раз когда Хислуп, спотыкаясь, спускался со второго этажа. Лицо его было залито слезами, в сердце теплилась единственная молитва – чтобы никто не попался на пути, чтобы ему, Хислупу, покинуть этот дом незамеченным. А тут – Мэнби: застыла внизу лестницы, уставилась на него. С ужасом Хислуп обнаружил, что давняя эта картина до сих пор сдирает с него кожу. Все вернулось: и жар, и спазмы, – стоило только Хислупу услышать это имя – Мэнби. В тот вечер к ужину ждали гостей, и Мэнби, чей талант к цветочным аранжировкам был давно обнаружен и активно эксплуатировался, как раз водрузила на стол результаты своих трудов и вышла ровно в тот момент, когда Хислуп, обливаясь слезами, ступил на лестницу.
Потрясенная этим зрелищем: священник чуть ли не кубарем катился по ступеням, – Мэнби замерла. Она примерно представляла, что случилось там, наверху; ей, собственно, и удивляться не приходилось – все было предсказуемо. Другое дело, что Хислуп первым из клириков оказался в этой вот, хорошо знакомой Мэнби ситуации. Вероятно, ступор Мэнби был вызван контрастом между Хислуповой реверенткой[20] и Хислуповым плачевным положением.
И таково было выражение ее лица, что Хислупово сознание пронзила кошмарная догадка: да ведь Мэнби уже видела нечто подобное! Не один мужчина, получив отставку, спускался, шатаясь, вот по этой самой лестнице у Мэнби на глазах, а потом, слепой от слез, искал и не мог найти свою шляпу, и она делала его унижение полным: спешила на помощь, отыскивала шляпу, подавала… Вот и Хислуп, пытаясь взять шляпу, уронил ее, ибо руки его тряслись, но шляпа была тотчас поднята служанкой и водружена ему на голову.
20
Одежда католических и протестантских священников с характерным круглым воротничком-стойкой, который очень плотно обхватывает шею.