Пребывая в разладе с собой, с отвращением сознавая, что его вынуждают лгать, едва держась на ногах от голода и усталости, Хислуп прислонился к стене и предпринял попытку приподняться над ситуацией посредством молитвы. Мэнби то и дело напоминала о себе навязчивым «кхе-кхе». И вдруг Хислуп с ужасом понял: в перерывах между этими «кхе-кхе» (не могла же, в самом деле, Мэнби покашливать без перерывов!) он слышит каждое слово, произносимое за тонкой обшарпанной дверью, столь же отчетливо, как если бы сам находился в квартире.
Подслушивание, как и вообще все закулисные методы, претило Хислупу (даром что избранный им метод как раз и относился к закулисным). Он заткнул уши пальцами, но вскоре, не выдержав напряжения, опустил руки и принялся шарить в карманах: не найдется ли там что-нибудь годное в качестве затычки? – нашарил записку Фанни.
То, что надо. Или – нет?
Хислуп колебался: когда-то он хранил, как великое сокровище, любую бумажку с этим вот самым почерком, – не совершит ли сейчас святотатство? Тем временем разговор в квартире коснулся весьма болезненного предмета: Фанни спросила, почему брат мисс Хислуп такой низенький, – как будто малым ростом не отличались многие великие люди (взять Наполеона, или поэта Китса, или даже – этот пример Хислуп привел сам себе со всем мыслимым благоговением – нашего Спасителя, если судить по размерам гробницы Иосифа Аримафейского[21].
Малый рост всегда был предметом переживаний Хислупа. Фанни своим вопросом к Мюриэль вынудила его решиться. Медленно и бесшумно Хислуп разорвал ее записку пополам, скрутил из каждой половины аккуратный цилиндрик и сунул себе в уши. И тотчас странное удовлетворение наполнило его – недостойное священника удовлетворение со свойствами целительного бальзама, ибо Хислуп тайно унизил Фанни, поквитался с нею, отплатил ей за все, за все, хоть она об этом и не знала.
Да, но не приравниваются ли такие чувства к злобе? Подозрение ошеломило Хислупа. Он, который проповедовал любовь к ближнему, понимание, жалость и прощение, сам сводит счеты с женщиной! О, сколь далек он еще от благодати, сколь обуян жестокосердием!
Хислуп сделал попытку успокоиться и спросил себя, а точно ли ему принадлежит мысль сия, ибо разве не было его искренним намерением спасение Фанни? Увы, дальнейшие рассуждения ввергли Хислупа в грех ереси. Если, рассуждал он, не имея сил остановиться, мысль не его собственная и при этом дурная, значит, ее внушила ему некая чуждая и ужасная сила, существующая бок о бок с Господом и имеющая над ним власть.
Да, Хислуп оглянуться не успел, как впал в грех ереси.
Устрашившись, он поспешно прочел молитву в надежде, что сердце его возвысится. Сердце не отозвалось. Ничего не произошло.
«Надо строже поститься», – решил несчастный.
Между тем мисс Хислуп, оставленная наедине с Фанни, провела минуту в нерешительности. Она помнила наставление, регулярно внушаемое Майлзом: «Необходимо обласкать каждую из этих бедных женщин». Необходимость обласкать особу столь шикарную повергла мисс Хислуп в ступор. Она попыталась улыбнуться, но лицо ее исказила жалкая гримаса, и мисс Хислуп хватило только на то, чтобы почти без дрожи в голосе промямлить:
– Присядьте, прошу вас.
Фанни села.
Тогда мисс Хислуп взялась за поиски очков. Прежде всего ей надо было выиграть время, но еще она хотела прозреть. И она запустила руки в обширные свои карманы, выдвинула, один за другим, ящики стола, обшарила столешницу, заставленную жестянками с овалтином[22] и санатогеном[23], бульонными кубиками бренда «Оксо», «Бенгеровой едой»[24] и тому подобным; посредством этих продуктов мисс Хислуп поддерживала силы своего брата. Крайне важно разглядеть эту последнюю сестру Майзла во Христе как можно подробнее. «Я должна знать, – подумала мисс Хислуп, – с кем имею дело». Что дело она имеет с кем-то небывалым, ей подсказывало чутье.