На одной чаше весов были накрашенные ногти и вызванная ими оторопь, на другой – закрытое простыней лицо и медяки на веках. Видение оказалось трогательнее реальности. Оторопь испарилась, и мисс Хислуп решительно заявила:
– Я буду звать вас Фанни.
– Конечно, – кивнула Фанни с чувством. – А я буду звать вас Мюриэль.
Ее слова вызвали новый приступ оторопи.
– Право, – сказала мисс Хислуп. – Право же, я…
К такому предложению она готова не была. Ни одной из спасаемых ею женщин и не снилось называть ее, мисс Хислуп, просто по имени.
– Право же… – повторила она, невольно выпрастывая руку из-под ладони своей гостьи. – Право, не знаю… И стала озираться, словно в поисках руководства к действиям, но не нашла такового: Майлз еще не вернулся, а матушка – которая, конечно, заявила бы этой Фанни без обиняков: «Вы не смеете называть мою дочь просто по имени – ваш образ жизни лишает вас этой привилегии», – была мертва.
– То есть вы будете называть меня Фанни, а я вас – мисс Хислуп? – уточнила Фанни. Забавно и приятно, подумалось ей: кажется, сестра Майлза своим предложением отдает ей должное – считает себя неизмеримо старше. Конечно, так и есть. Ну, не то чтобы она неизмеримо старше, поправилась Фанни, вспомнив про свои пятьдесят, а просто старше.
– Они все называют меня мисс Хислуп.
– Кто – они?
– Сестры моего брата во Христе. Должна заметить вам, – поспешно добавила мисс Хислуп, опасаясь, как бы не переломить трости надломленной и не угасить льна курящегося[27], – что на вас они совсем не похожи.
– Да, я уже и сама поняла, – сказала Фанни, вспомнив, как описывал Майлз своих сестер во Христе. Про себя она уже припечатала их прозвищем Майлзовы горемыки.
– Возможно… в вашем случае, – начала и сбилась мисс Хислуп.
Что подумала бы о ней, сдающей позиции, дражайшая матушка? Что подумает Майлз?
– Вряд ли. – Желая ободрить мисс Хислуп, Фанни погладила ее по руке. – Вы намного старше меня, но в то же время ваш возраст не настолько преклонный, чтобы я проявляла какое-то особое, исключительное почтение.
– Мне сорок восемь лет, – жестко сказала мисс Хислуп.
– Ой!.. – вырвалось у Фанни.
Целое мгновение Фанни не могла говорить. Сорок восемь. Невероятно. Практически невозможно. Эта старая изможденная женщина моложе ее на два года. Как, должно быть, Майлз ее затюкал. Не физически, разумеется: есть множество способов затюкать женщину, пальцем ее не тронув. Женщину можно перегружать работой; недокармливать; затыкать ей рот своим красноречием; не давать слова вставить в свою защиту; изматывать проповедями; унижать примерами праведников – и все для того, чтобы в воскресный вечер (Фанни с негодованием покосилась на стол) вознаградить сардинкой.
– Мюриэль, – заговорила она горячо, взяв ее большую руку в обе ладони, – позвольте, я вам помогу.
Забавно, подумала мисс Хислуп. Неслыханно: одна из несчастных, помогать которым – ее задача, вдруг сама решила предложить помощь. Все шиворот-навыворот.
– Вы ведь гибнете, – продолжила Фанни. – Это очевидно. Бедность мало-помалу умерщвляет вас.
– Мы с братом приняли обет бедности, – пояснила мисс Хислуп.
– Что-что? Вы поклялись жить в нищете? Неужели таково было ваше собственное желание? – Фанни ушам не поверила, сразу заподозрив принуждение со стороны Майлза.
– Нельзя, чтобы дом разделялся сам в себе[28], – произнесла мисс Хислуп.
Они с Майлзом приняли еще и обет безбрачия, но, к счастью, упоминать о нем не пришлось. Мисс Хислуп давно поняла: чем меньше вдаешься в подробности, тем лучше. К тому же данная конкретная подробность – из категории непристойных. Мисс Хислуп знала это наверняка, а еще знала, что всякого коснувшегося этой темы в мыслях или в речах обдает жаром. Так, во всяком случае, происходило с ней. Вдобавок очень неловко отрекаться от искушений, которые тебе никогда не подкидывала жизнь, о которых имеешь самое смутное представление. Лично для мисс Хислуп главным искушением была резиновая грелка, поскольку та дарила ей блаженство по вечерам, когда она позволяла себе забыться и вступить с нею в плотский контакт. Совсем не часто – после более сытного, чем всегда, ужина, или если день выпадал не слишком изнурительный – мисс Хислуп давала волю мечтам (распутным мечтам, сказал бы Майлз, если бы проведал о них, признавала про себя мисс Хислуп, густо краснея). Так вот: в такие вечера ей мнилось, что муж нечто вроде грелки, только в человеческий рост. Эта грелка распространяет восхитительное тепло в холодной одинокой постели. А случалось, на мисс Хислуп накатывала такая тоска по земным радостям, которые ей были заказаны, что она забирала грелку от изножья и помещала к себе на грудь, и прижимала к груди обеими руками, и воображала, будто это младенец – ее родное, бесценное, обожаемое дитя, и оно льнет к ней, и причмокивает ротиком, и гулит. Правда, такие мысли и действия вызывали жгучее раскаяние – мисс Хислуп терзалась потом по нескольку дней.
27
Ис. 42:3. Полный текст стиха: «Трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине».
28
Перефразированный стих из Мф. 12:25. Полностью звучит так: «Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит».