– Как, она уже сдернула? А я-то думал застать ее в неглиже.
– Будьте любезны, назовите свое имя.
– Надеюсь, вы белая? А то меня тошнит от черных рож.
– Рож? – опешила мисс Картрайт.
– Рож? – повторила Фанни. – Не знаю никого по фамилии Рож. Француз, что ли? Дайте отбой, мисс Картрайт.
Мисс Картрайт вспыхнула, повесила трубку и вернулась к списку визитов.
– А вечером…
Однако звонил не кто иной, как сэр Эдвард Монтморенси, рыцарь-командор ордена Святых Михаила и Георгия[33] – тот самый, что хронологически следовал сразу за Кондерлеем и очаровал Фанни прекрасной наружностью и отсутствием пиетета ко всему и вся. Лишь нынче утром сэр Эдвард вернулся со знойного тихоокеанского острова, где служил генерал-губернатором, и дать отбой такому человеку, как он, было не так-то просто.
На этом знойном острове, а заодно и на целом ряде других не менее знойных островов, сэр Эдвард Монтморенси много лет успешно и весело командовал бесчисленными чернокожими. Весело – потому что, вопреки природной антипатии к чернокожим, имел ценное свойство нрава находить плюсы в любой ситуации; по сути своей он сам был сродни аборигенам – простодушный малый, любитель поразвлечься, склонный без видимых причин проявлять жизнелюбие посредством мурлыканья и насвистывания мелодий, и даже беготни вприпрыжку по верандам своих резиденций. Эти повадки, столь схожие с их собственными, весьма располагали к сэру Эдварду его подданных, и с течением лет он, пользовавшийся популярностью и облеченный полномочиями, стал приравнивать себя к Господу Богу.
Весьма неудобная привычка, когда достигаешь пенсионного возраста и уходишь в отставку. В лондонском клубе, членом которого был сэр Эдвард, персонал признавал только одного Господа Бога. В глазах официантов сэру Эдварду грозил иной титул – «Лысый-джентльмен-возле-окна». Ему грозили также некрасивые и недостойные пререкания с таксистами, да и многие другие неприятности. Однако в это первое по возвращении утро сэру Эдварду, который двадцать лет завтракал папайями, подали великолепную яичницу с беконом – и он, по собственному выражению, был бодрее и беззаботнее блохи. Вот она, старая добрая Англия, думал сэр Эдвард, припрыгивая в спальне гостиничного номера в ожидании, пока его соединят с домом на Чарлз-стрит. Сэр Эдвард находил, что лондонский смог нынче как раз нужной густоты, и наслаждался февральской промозглостью. Славное местечко – Англия, и славно будет повидаться с…
– А вот и она!
Сэр Эдвард метнулся к телефону и вступил в разговор, который начался с «Привет, пусенька», а закончился отбоем.
Не привыкший к такому обращению и вообще ко всякому обращению, кроме раболепия, сэр Эдвард задался вопросом: неужели какая-то там секретарша вообразила, будто помешает ему говорить с кем он хочет? В результате, не успела мисс Картрайт возобновить чтение, телефон затрезвонил вторично.
– Слушаю. Кто у аппарата?
– Тот самый миляга, что и минуту назад, – ответил сэр Эдвард, решив держать себя в руках, чтобы не портить первое утро в Англии. – Ни на йоту не изменился с нашего последнего разговора.
– К сожалению, вы ошиблись номером.
Мисс Картрайт положила трубку.
У Эдварда подскочило давление. В третий раз требуя соединить его с Чарлз-стрит, Эдвард проклинал секретаршу, ведь после многих лет на знойном острове в роли Господа Бога кровь его закипала по малейшему поводу.
На сей раз мисс Картрайт узнала его, прикрыла ладонью трубку и зашептала:
– Это тот самый человек. Мне кажется, он… Что делать, леди Франсес? Может быть, отключить на время телефон?
Фанни согласилась. Факт отключения телефона не сразу проник в сознание взбешенного Эдварда, но, когда это случилось, ближайшим следствием стало прибытие на Чарлз-стрит посыльного с огромным букетом роз. Фанни еще вдыхала их аромат, еще удивлялась, что ей снова начали присылать цветы, когда Эдвард явился собственной персоной, ибо, в последние месяцы своего изгнания обливаясь по ночам липким потом, он строил планы, и планы эти включали женитьбу на Фанни, а точнее зиждились на ней. Пусенька Фанни… Конечно, она сейчас не та, что прежде, но по крайней мере она белая, по крайней мере у нее кожа не лоснится. После жирных туземок, на телах которых оскальзывается даже взгляд, не говоря о руках; после туземок, которые на ощупь точь-в-точь горячие змеи, женитьба на Фанни представлялась Эдварду чем-то вроде прохладной ванны. Благослови Господь англичаночек, думал Эдвард, вертясь в постели под москитной сеткой; холодноватые, чистые, хрупкие, изящные создания, как они не похожи на его наложниц! Он давно уже питал отвращение к наложницам – черномазым, мясистым, скользким. Лишь поначалу они его чем-то зацепили – наверное, своей многочисленностью. Эдвард просто ошалел от изобилия, но уже через несколько лет стал их сторониться и пользовался ими только в минуты отчаяния. Кончилось же тем, что он считал дни до отставки, до того момента, когда развяжется с туземками навечно и отплывет домой, чтобы взять в жены полную их противоположность.
33
Занимает шестую позицию в британской системе наград (после орденов Подвязки, Чертополоха, Святого Патрика, Бани и Звезды Индии); им награждают за важные заслуги перед Содружеством наций или иностранными нациями. Учрежден в 1818 г.