Но вместо этого он подхватил его под мышки. Уложил на свою постель. Раздел. Утер влажной салфеткой и прикрыл одеялами. Гнев уже улетучился. Высох, как испарина.
Касдан давно никого не судил. Разуверившись в клятвах, он уже не верил в предательство. В глубине души он стал нигилистом. Годы службы только приближали его, подобно кривой асимптоты, к Vanitas vanitatum[36] Боссюэ, в свою очередь цитировавшего Екклесиаста: «И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость: узнал, что и это — томление духа».[37] Боссюэ добавил к этому слова, которые преследовали Касдана всю жизнь: «Все наши мысли, которые не обращены к Господу, принадлежат смерти».
Вот только беда, на его пути Бог так и не встретился. Он смотрел на спящего мальчика. И уже искал ему оправдания. Раз парень не выдержал, у него была на то серьезная причина. Или во всем виноват сам Касдан, потому что бросил его одного. Вдруг Касдану пришло в голову, что, быть может, все не было напрасно. И этот молодой нарк, неустойчивый, болезненный, направил его на путь истинный. Своей одержимостью, своим остервенением. Своей жаждой правды.
У них оставалась битва.
Оставалось их расследование.
Касдан опустил глаза на сумку Волокина. Битком набитую записями, карточками, фотографиями, вырезками из газет. Нет, не все напрасно. Нельзя забывать о похищенных детях. Об убийствах. Об увечьях. И о боли, которая пульсировала за стенами этой мрачной секты.
Он собрал одежду парня. Запихал ее в стиральную машину. Устанавливая программы — стирка, полоскание, сушка, — принял решение: русский больше не притронется к наркотикам. Потому что теперь он будет рядом. И вместе они этого не допустят.
Он вернулся в спальню и подоткнул мальчику одеяло. Вспомнил Давида. Сына. Не взрослого, того, что хлопнул дверью, пообещав завоевать Армению. Погрузившись в воспоминания, он присел на краешек кровати. Врач из «неотложки» только что уехал, сказав, что у ребенка обычный грипп. Нарине пошла за лекарствами. Он остался один с сыном, лежащим на диване там, где его осматривал врач. Шестилетний Давид заснул, свернувшись клубочком, горячий, словно камешек в сауне.
В тот день у Касдана было откровение. Ни болезнь, никакая другая враждебная сила больше не поразит его сына. Он всегда будет рядом. Этот комочек вызвал у него сегодня чувство сродни тому, которое переживает мать, носящая ребенка в своей утробе. Неразрывной связи. Полного единения. Слияния плоти и крови. У него в груди билось сердце его ребенка. Его обжигал жар его сына. В тот день он подтвердил свою отцовскую преданность, словно принес клятву. Отныне каждый его поступок, каждое решение будет служить его сыну. Каждый вдох, каждую мысль он посвятит этому человечку. И все будет определено им. Как и все отцы, отныне он был ребенком собственного сына.
Армянин встал и натянул куртку. Захватил ключи. Снова сел в машину и отправился на поиски дежурной аптеки. Предъявив вместо рецепта полицейское удостоверение, получил несколько упаковок суботекса. Он достаточно разбирался в наркомании, чтобы знать разницу между двумя основными заменителями героина: метадоном и бупренорфином, который продается под названием «суботекс».
Бупренорфин обладает теми же свойствами, что и метадон, но в отличие от него не вызывает никакой эйфории. Касдану совсем не улыбалось таскать с собой легавого под кайфом.
Вернувшись к себе, он взял ключ от подвала и спустился в чрево дома. Из коробки вытащил вещи Давида — свитер, рубашку, джинсы, — которые подойдут Волокину. Поднялся в свою квартиру. От шмоток разило затхлостью. Он снова включил стиралку.
Потом поставил большой чайник, чтобы приготовить себе полный термос кофе. Им овладела лихорадочная активность, все тот же синдром акулы: двигаться или умереть. И в то же время к нему со всех сторон подкрадывалась усталость. На обратном пути из «Асунсьона» он едва не заснул. Стоило ему опустить веки, как они словно наливались свинцом.
Он собрал все документы, относящиеся к расследованию. Надел очки. Устроился на диване, чтобы прочесть все еще раз. В этих заметках наверняка кроется какая-то деталь, факт, который позволит ему увидеть все с другой точки зрения.
Несколько секунд он разглядывал бокал, который положил в пакетик для сбора улик. Бокал Валь-Дувшани с его отпечатками пальцев, который он незаметно стащил во время приходского собрания, когда врач поставил его на стойку.