— Почему ты не говоришь ни слова? Понравилась тебе эта моя вещь или нет?
— Красивая соната, — говорит она. — Но твои фуги нравятся мне больше.
И, словно опасаясь, что буря, бушующая внутри её, вырвется наружу, она спешит выйти из музыкального салона, оставив Моцарта стоять с открытым ртом.
Когда они сидят за обеденным столом, он по её покрасневшим глазам видит, что Констанца плакала. И догадывается, что допустил неосторожность, написав на титульном листе это посвящение. Пытаясь спасти положение, выбирает шутливый тон:
— Мышка, твои клёцки — просто объедение. Думаю, по части клёцок тебе нет равных во всей Вене. Правда, я это удовольствие заслужил. Потому что моя соната, ты уж поверь мне на слово, пусть тебе мои фуги и больше нравятся, твоим клёцкам ни в чём не уступит. Знаешь, до чего я рад, что посвятил её госпоже Траттнерн? Лучше отблагодарить её за все благодеяния я не смог бы. В каком бы я оказался положении, не предоставляй она для моих академий свой прекрасный зал в доме «У старой мельницы»! Ты со мной согласна?
— Будь это из одной лишь благодарности — согласилась бы. Боюсь, тут есть другие мотивы...
— Как ты могла подумать такое, мышонок! — упрекает её Моцарт. — Мне впору на тебя обидеться, правда. У меня даже аппетит пропал. — И он откладывает вилку в сторону.
— Ну-ну, не изображай из себя невинного ягнёнка! Будто уж ты и мухи не обидишь, а? Кто-кто, а я-то знаю, что сердце у тебя вроде охапки сена, которое сразу вспыхивает, стоит искоркам посыпаться из красивых глазок.
— А вот и нет! Не то я сам давно сгорел бы.
— Кто вас, художников, знает! У вас не одно сердце, а сразу несколько.
— О-о, это ближе к истине! Да, сердец у меня много, это правда. Но одно из них никакому огню не подвластно и бьётся только ради тебя.
Констанца не в силах не улыбнуться.
— Ешь давай, а то клёцки остынут. Но вот что я тебе скажу раз и навсегда: служанок тискай сколько хочешь. А что до светских амуров — ни-ни! Этого я не прощу.
— Не было, нет и не будет! — быстро соглашается он. — Сама увидишь!
XX
Как это Констанца дошла до того, что сказала, будто фуги ей нравятся больше сонат? Действительно ли она так считает? В момент своего возбуждения, приступа ревности — нет. Но надо сказать, она и впрямь отдаёт предпочтение фугам, что, между прочим, свидетельствует о хорошем музыкальном вкусе, она с удовольствием слушает, когда муж играет Баха или Генделя, и постоянно побуждает его к написанию произведений в этом музыкальном жанре.
Приближение Моцарта к Иоганну Себастьяну Баху произошло очень поздно, в Вене. Подтолкнул его к этому барон Готтфрид ван Свитен, сын знаменитого лейб-медика императрицы Марии Терезии. Свитен побывал во многих странах, был посланником австрийского двора в Брюсселе, Париже, Варшаве и под конец в Берлине, прежде чем возглавить в Вене высшую императорскую комиссию по образованию. Это был, вне всяких сомнений, человек в высшей степени образованный и в то же время надменный, который ценил свои привычки и свой опыт превыше всего.
Во время пребывания в Берлине, где преклонение перед Генделем и Бахом, а также их последователями стало едва ли не всеобщим и где он подружился с одарённым сыном Баха Филиппом Эммануэлем[88], Свитен пришёл к мысли, что только эти мастера олицетворяют подлинно высокое искусство. В этом своём суждении он закоснел и резко отвергал новомодную музыку, если она отклонялась от традиции старых мастеров.
В Вене, где Свитен вошёл в роль высочайшего арбитра изящного, он использует любую возможность, чтобы пробудить интерес к этим двум великим мастерам раннего классицизма, и приглашает на свои воскресные домашние концерты, где исполняются преимущественно их произведения, молодых талантливых композиторов, в том числе и Моцарта, которого, правда, высоко ставит, однако полагает, что тот ещё нуждается в опеке.
Вот на этих-то домашних ассамблеях и пробуждается интерес Моцарта к Баху, к его внутреннему миру, что, в свою очередь, приводит его к изучению фуги и увлечению ею. И тогда же он начинает писать собственные фуги, которые вызывают такой восторг Констанцы.
В шести струнных квартетах, над которыми он сейчас работает, отчётливо ощущается, какую пользу приносит контрапунктная проработка отдельных инструментальных партий. Эти квартеты — как бы дань уважения и благодарности старшему товарищу Йозефу Гайдну, которому он в своём устремлённом к полному совершенству творчестве обязан многими глубокими и плодотворными мыслями.
88