V
Да, опера — сейчас это та задача, которой Моцарт посвящает себя целиком. Когда в саду, посреди которого стоит домик Моцарта «У деревенской дороги», расцветает сирень, Да Понте приносит первые сцены своего либретто, композитор читает рукопись в его присутствии, он просто проглатывает текст, и по выражению лица Моцарта поэт видит, насколько он им увлечён. «Какое грандиозное вступление!» — думает Моцарт. Этот надутый слуга Лепорелло, не знающий покоя ни днём, ни ночью, потому что авантюры его господина не позволяют ему перевести дух; эта мимолётная, как исчезновение ночного привидения, короткая стычка между скрывающимся под маской жениха совратителем, спасающимся затем бегством, и его гордой обманутой жертвой; а потом ещё вмешательство уязвлённого в своей отцовской гордости отца, обнажающего шпагу и гибнущего в поединке, — разве можно представить себе завязку драмы более волнующую?
Моцарту известен литературный источник, послуживший основой для либретто Да Понте: трагедия испанского монаха Тирсо де Молины[91] «Совратитель из Севильи, или Каменный гость». Поэт приносил её для прочтения. Но он не узнает пьесу. Вся пространная экспозиция убрана рукой искушённого в музыкальных представлениях либреттиста. Зритель сразу, без лишних затей знакомится с главными героями и их привычками.
Моцарт рассыпается в похвалах и комплиментах, а Да Понте, гордый тем, что сумел услужить сразу трём композиторам, хвастливо объявляет ему: утром его обнимал и целовал Мартин, для которого он разработал сюжеты Петрарки, вечером он, вдохновлённый Торквато Тассо, закончил либретто для Сальери[92], а ночью, восхищенный «Адом» Данте, написал вот эти самые сцены «Дона Джованни». Криво улыбнувшись, он добавляет, что, живи герой де Молины раньше великого автора «Божественной комедии», тот наверняка поместил бы его в восьмой круг ада.
На вопрос Моцарта, когда же он, вообще говоря, спит, Да Понте отвечает:
— В свободное от всего этого время... днём!
А потом ещё добавляет, что пишет это либретто в самом приятном обществе: у него поселилась юная дама, искушённая в тонкостях любви, как Тайс[93]. Коротать с ней время одно удовольствие! А если под рукой отличнейшее токайское и севильский табак, то о чём ещё можно мечтать?
— Тогда остаётся пожелать, чтобы токайское и табак у вас никогда не переводились, а ваша прелестная муза оставалась вам верна, — замечает Моцарт.
Сотрудничество между автором текста и композитором проистекает столь же плодотворно, как при работе над «Фигаро». С той лишь существенной разницей, что она прерывается горестными для Моцарта обстоятельствами. Весть о смерти отца надолго омрачает его душу. Все былые противоречия и размолвки блекнут и отлетают прочь. Леопольд Моцарт предстаёт перед Вольфгангом Амадеем лишённым всех теней и шероховатостей своего характера, это светлый облик воспитателя и друга, постоянно заботящегося о благе и творческом преуспевании сына.
Эти дни траура и тихой печали по ушедшему из жизни чисто случайно совпадают с первой крупной ссорой с новым домохозяином, который настаивает на неукоснительной уплате денег за наем, грозит наложить арест на имущество или вышвырнуть Моцартов на улицу. Никакого разговора об отсрочке платежа не может быть! Лишь когда муж Наннерль присылает тысячу гульденов из отцовского наследства, ему удаётся успокоить разбушевавшегося хозяина и заплатить самые срочные долги. Во время этих денежных затруднений он сочиняет «Маленькую ночную музыку», восхитительную серенаду, в которой богатство мелодий подчёркивается волшебной лёгкостью звучания.
А вот работа над оперой продвигается медленно. Он нервничает из-за этого: лето на исходе, и, значит, близится срок сдачи партитуры. И снова ему на помощь приходят друзья из Праги. Супруги Душеки приглашают Моцарта с женой и сыном погостить у них в имении Бертрамка, где он мог бы закончить оперу. Здесь, на уединённой вилле, окружённой роскошной природой отцветающей осени, ему никто мешать не будет. Это письмо из Праги показалось Моцарту чем-то вроде небесного знамения. Но прежде чем они уезжают, Моцарта настигает ещё один удар: после недолгой болезни смерть уносит его врача и друга Зигмунда Баризани. Потрясённый кончиной, он в день похорон перечитывает запись, которую в книге для почётных гостей всего четыре с половиной месяца назад сделал его рассудительный советчик и добросердечный утешитель. А потом пишет прямо под ней:
«Нынче, 2 сентября сего года, я был глубоко несчастлив, совершенно неожиданно потеряв моего любимого, моего лучшего друга и спасителя моей жизни. Ему хорошо!
91
92
93