— Нет, заработали мы неплохо; достаточно, по крайней мере. И недостатка мы ни в чём не испытывали, — говорит Леопольд Моцарт.
— А разные драгоценные вещицы и другие приятные для глаза безделушки где?
— Насчёт этого в Италии скудновато. Народ там прижимистый, лишних денег ни у кого нет. Зато Вольферль получил орден Золотой шпоры. Он всё остальное перевесит!
— Твоя правда! Покажи, Вольферль, как он выглядит! — радуется Наннерль.
Брат копается в своей дорожной сумке, пока не находит и не прикалывает к груди дорогую награду.
— Ну, как я всем нравлюсь? — спрашивает он, надувая щёки.
— Вот это да! — восклицает матушка Аннерль. — Ты у нас стал настоящим кавалером!
— А он и есть кавалер, — с гордостью объясняет отец. — Надо вам знать, до сего времени святой отец вручил этот орден только одному немецкому композитору: Кристоферу Виллибальду Глюку. Награждённый этим орденом получает одновременно и титул кавалера. Поэтому он называет себя сейчас кавалер фон Глюк. Так что Вольфганг и он кавалеры одного ордена.
— Нет, ты только посмотри, выходит, теперь мой сыночек принадлежит к числу избранных — с голубыми прожилками на заднице, — хохочет матушка Аннерль и хлопает в ладоши.
— Это я смогу проверить, когда посмотрюсь голым в трельяж. В нашем жилище в монастыре Сан-Марко такой мебели не было.
Матушка Аннерль продолжает от души смеяться, к ней присоединяются все присутствующие. Шутка за шуткой, и всё путешествие по Италии разворачивается в форме вопросов и ответов в весёлую цепочку занятных приключений самого разного рода.
Любопытство влечёт Вольфганга в его комнату: проверить, всё ли там на месте? Он берёт Наннерль за руку и ведёт за собой. Когда он видит, что всё осталось, как было до отъезда, лицо его светлеет. Счастливый, он обнимает сестру и говорит:
— Carissima sorella mia[70], мой маленький зверинец в целости и сохранности — благодаря тебе! Как тебя отблагодарить за это? У меня ничего, кроме любви, нет. Возьми её, мою любовь, — сколько хочешь!
— Будет тебе, Вольферль. С меня и маленькой её частицы хватит, — улыбается ему Наннерль, — тебе знаешь какое большое сердце нужно будет, раз ты у нас кавалер ордена? Да от тебя теперь зальцбургские девушки глаз не оторвут!
— Глупости! Если это из-за комочка золота на груди — шли бы они все куда подальше...
— Ну, ну, есть тут некоторые, которые ждут тебя не дождутся.
— Кто, например?
— Ну, Резль Баризани.
Вольфганг громко смеётся:
— Эта глупышка? Да ведь она совсем дитя, что она знает, кроме «бэ» и «мэ»?
— Ты сильно удивишься, когда увидишь, какая она красивая девушка...
XI
Уважение, оказываемое кавалеру Золотой шпоры Вольфгангу Амадею Моцарту жителями его родного города, намного превосходит положенное музыкантам. Совершенно незнакомые люди раскланиваются с ним и делают комплименты. Другой на его месте раздулся бы как индюк от важности, а Вольфганг относится к лести холодно и по-мальчишески посмеивается: «Ну почему эти люди придают такое важное значение пустякам?»
Приличия требуют, чтобы Моцарты нанесли визит архиепископу. Но его княжеская милость изволили за несколько дней до их приезда отбыть в Бад-Гаштейн: подлечить на водах свою подагру. Не желая погрешить против протокола, они направляют свои стопы к главному казначею.
Граф Арко принимает приехавших с едва ли не преувеличенной любезностью, поздравляет Вольфганга с высокой наградой, передаёт привет от дочери Ангелики, которая со своим супругом отдыхает в настоящий момент в имении у Шимзее, а при прощании сообщает даже, что намерен вскоре пригласить их для музицирования в собственном замке.
После недолгой аудиенции Моцарты возвращаются домой в приподнятом настроении. Отец говорит:
— Совсем недавно мы были недостойны сидеть за столом в офицерском зале. А теперь этот старый гордец приглашает нас к себе домой.
— А всё из-за кусочка золота в петлице, папа. Не будь его, мы оставались бы бедолагами-музыкантами, которым место в людской.
Когда через несколько дней Моцарты приходят на репетицию оркестра, воцаряется что-то вроде благоговейной тишины. Вольфганг по-дружески пожимает руку каждого музыканта и садится со скрипкой в руках на своё место. Капельмейстер Лолли, худощавый старик, пресмыкающийся верноподданный своих властителей и маленький тиран своих оркестрантов, тоже словно заново родился. Быстро взбежав на подиум, он объявляет на ломаном немецком языке: