«ШИВОРОТ-НАВЫВОРОТ»
В номере режиссера по вечерам все слушают Моцарта. Так заведено, музыка раскрепощает, вдохновляет, вызывая вопросы, обсуждения, споры. Тут каждый может высказываться обо всём, что кажется неясным, бездоказательным, с чем бывает трудно иной раз согласиться.
Агния не одна. С утра за ней увязался какой-то тип. Кто это? — вглядываюсь в него. Прикатил на собственной машине, с самого утра целый день не отходит от Агнии, сопровождает её из гостиницы в гримерную, из гримерной на площадку. Обедают за одним столом. И здесь опять сидят рядом. Говорят, что актер, но я его не знаю. Машина «тойота». Одет небрежно, от кутюрье. Чисто выбрит, серьезен, хорошие манеры. Вежлив, приветлив, холоден и, по-моему, всех нас презирает. Тип для меня ненавистный. Говорит как по писаному, но попадись у него на пути — переступит, не задумываясь. Чисто Зюсмайр100, — так мне показалось. Он моложе её, как и тот был моложе Констанцы. «Ревнуешь?» — нашептывает мне мой навозный жук, который собаку съел, копаясь в отходах супружеских отношений.
Звучит фантазия до минор. Какие-то закодированные смыслы. Что-то для меня недоступное. Это что-то давит, давит, а ты незаметно для себя перемещаешься в область, где нет никому пощады, где все говорят о смерти и разобщенности — в места ссылок и душевных мук. Мысли, как мячи, которые мною с ожесточением посылаются в Агнию, тут же отскакивают ко мне назад с удвоенной мощью. Я с ходу отпаиваюсь, как снадобьем, доминорной фантазией, откровенной, проникающей за пределы нравственности в пределах вожделенного.
Эта тоска по идеалу созвучна моей душе, она подстегивает чувства, сулит райское блаженство разбуженной похоти, но приносит одно опустошение, не возвышая душу — и тайный восторг, зажженный идеалом, медленно испускает дух, как воздушный шарик, который сдувается с шумом и дерганьем, падая под ноги кусочком резиновой тряпки.
Я чувствую на себе её взгляд. Он выкашивает мои чувства как сорную траву — бесстрастно и методично, подчистую, оставляя голой мою страсть, бесстыдно выставленную напоказ.
Как совместить одно с другим — «похищение из сераля» ради вечной любви и самовластие желания, сжигающее изнутри, и как не скурвиться, видя каждый день попранным свой идеал. Где-то здесь блуждают наши с ним души, впадая в отчаяние или безудержно веселясь, и опять затухая, теряя энергию, увядшие и бессильно замершие от удушья.
«Мне пришло сейчас в голову, — заговорил я, глядя на Агнешку, — что, и по мнению A.Gueullette, Констанца «оставалась единственной, кто был способен укротить раздвоенность его души между сексуальным желанием и возвышенной любовью». Вот в чем неприкрытый пафос их отношений.
И тогда мне понятно, что она, не обладая сильным характером, время от времени наносит болезненный удар по его самолюбию, с какой-то загадочной душевной черствостью, но… она такая».
«Всё с нею шиворот-навыворот, — подхватывает мои слова режиссер. — Вся история их отношений — это история „шиворот-навыворот“. Моцарт воодушевляется Цнатснок101, а Трацом102 мучает Констанцу — может быть, эта двойственность в отношениях и спасает обоих от разочарования». — «Или бесит Констанцу, — вставляет сосед Агнии. [Обычно никого из посторонних не пускают на наши посиделки, его почему-то пустили.] Свою нужду в идеале, он справляет в музыке, — хохочет он, — при этом живя параллельно с грешной Констанцой? Не слáбо. Изменяет жене с оперными дивами, попадаясь на крючок собственной музыки, и сражается с недоброжелателями жены, уверяя всех, что влюблен в неё? Как говорят, „два сапога пара“, оба достойны друг друга: „Констанца — мое второе я“?».
Я как в воду смотрел. Её знакомый — актер, приглашен в нашу картину на роль Зюсмайра. Бывает же такое попадание. И с первых минут я возненавидел его, как это и пристало мне по сценарию. Агния его не отваживает, но и меня не избегает. Мы вместе гуляем, обедаем втроем, обсуждаем завтрашнюю съемку. Он оказался точно таким, каким я его себе представлял, и поэтому конфликты между нами исключены. Вечерами Агнешка приглашает нас пройтись к озеру. И мы плетемся за нею, стараясь в меру своих сил её развлекать. Я анекдотами, Зюсмайр соловьиными трелями, на которые он мастак, и от которых у меня звенит в ушах и начинается икота. Агнешка смеется, и заставляет меня поднимать вверх левую руку. Особенно я люблю, когда она, устав, садится под деревом на холме и рассеянно слушает нас, сложив на коленях руки, перебросив волосы через плечо на грудь. Ей, от природы рыжей, очень к лицу темно-каштановый цвет, в который её выкрасили для роли, и линзы с карим оттенком придают её взгляду яркость, глубину и легкую летучую грусть. Брови шелковистые, сам изгиб их вызывает волнение. Глаза персиянки, нос римлянки, страстные губы испанки. Не могу смотреть на неё спокойно. Она спасает мои глаза от бесчувственной слепоты. Я теряю чувство времени, я забываю, где нахожусь. Она ненавязчива, но притягательна, перед ней замираешь как мальчишка — завороженным.. Это наслаждение, которым живешь, как во сне, весь целиком, а пробудившись, уже не хочешь возвращаться в нашу растленную жизнь. Я слежу, как Агния прогуливается вдоль озера, подернутого закатом. Озеро обмелело и обнажилось у берега камнями, утопающими в тине. Удивляюсь, её недостатки, волнуют меня не меньше. При её худобе, вся она соразмерна, хотя колени не округлые, и кисти рук не крохотные. У неё худые плечи с заметными под кожей ключицами, и ни одной жиринки на теле, но это не лишает её фигуру женственности. И мещанская стыдливость ей не к лицу. Она никогда не выглядит голой — только обнаженной, как у художников Ренессанса.
100
Зюсмайр, Франц Ксавер (1766—1803) сын регента хора и преподавателя. Певец, скрипач и органист. Моцарт познакомился с ним около 1790 года. Закончил
102
Т. е. Моцарт (детская игра Вольфганга в перелицование слов, смыслов, а в результате и личности)