Я заворожен сонной, обыденной тишиной в квартире Моцартов. Мстительное равнодушие окружающих, ядовитые сплетни, вечное безденежье, постоянные неудачи, изнурительное недомогание, душевное одиночество — всё как у Пушкина в последние месяцы, — думаю я, — болезнь, смерть, похороны на скорую руку, без любимой сестры… Не приехала Наннерль. Мне трудно себе это представить. Не было Шиканедера, где-то пьянствовал с горя. И друзьям было не до того — они тоже зáпили, как и подобает мужчинам в таких случаях. Похоронная процессия, не дойдя до кладбища, повернула назад, якобы никто не желал присутствовать при недостойном Моцарта погребении. От этих трех последних дней остается тягостное чувство, будто всё им было важно — кто, что, с кем, когда, — всё, кроме его смерти.
«Как только Моцарт скончался, — шептал мне в ухо сценарист, — безутешная вдова, выбежав из своей комнаты, улеглась рядом со вздувшимся трупом, чтобы заразиться и быть похороненной вместе с мужем… Поверь, иногда удачно пущенный слух может сослужить больше, чем… Особенно, если это присочинено красиво и к месту. И еще, заметь, одно обстоятельство. Констанца упоминается среди соучастников подозреваемого „преступления“. Но где улики?.. Одно дело — желать мужу смерти, другое — видеть его предсмертные муки, чувствуя себя к этому причастной. Версия, честно говоря, мне кажется маловероятной; даже спасая свою репутацию, Констанца вряд ли улеглась бы в постель рядом со зловонным, разлагающимся трупом».
Спустя три дня после похорон Моцарта, проселочной дорогой катятся другие дроги с «безымянным» гробом, за которыми следует одна единственная тень хирурга И.Х Сартори… если только под покровом ночи не проскользнул вслед за ними еще кое-кто. Наутро, по высочайшему повелению, гроб тайно опускают в могилу безымянные могильщики. Пусть и тайно, но, слава Богу, не в коровьей шкуре, согласно закону о самоубийцах.
Тем временем женщина с обезображенным лицом и остекленевшим взглядом, прижав к груди спящего ребенка, беззвучно бормочет нескончаемый монолог, посылая его в пустоту…
Той же ночью, другая женщина с окостеневшей улыбкой наматывает на пальцы скачущий пó полу клубок ниток с недовязанной манжетой…
Обеим мерещатся две неупокоенные души, прилипшие лицами к темным окнам — одутловатое лицо Вольфганга и лицо Франца со свежими пятнами крови…
Невидящий взгляд Агнешки смотрит на меня с экрана, и тот же её взгляд — из зала на экран. Я шепчу ей на ухо: «Трудная сцена». — «Я не убедительна, хочешь сказать? — в её голосе обида. — Не рву на себе волосы, не реву белугой, не бьюсь в истерике над трупом. Чего вы все от неё хотите? Даже Алоизия называет её мужа — этот человечек». Я остолбенел. В последнее время Агнешка сделалась раздражительной, едкой, ко всему придирается. Особенно, если я касаюсь Констанцы, с которой невольно её отождествляю. Мне бы промолчать и смотреть на экран, но она меня злит, и я не выдерживаю: «Что́ у неё на душе, мне всё равно. Врать зачем? Много лет оправдывать своё отсутствие на похоронах „суровой зимой“111 — это при трех градусах тепла! Не посетить кладбище — ни в ближайшие дни, ни в ближайшие годы. Не оставить потомкам свой автограф в виде переписки с гением. Не понимаю, чтó её заботило, чегó она стыдилась, что хотела скрыть? Их настоящие отношения? О них и так легко можно догадаться. Она не монстр, конечно, но и не овечка». И вдруг слышу: «Господи, а как жить с нелюбимым!.. Мой отец изнасиловал мою мать, когда ей было 16. Все шесть лет, что я его помню, мы жили в страхе. Он боялся, что она кому-то расскажет или донесет на него, а она боялась, что он, не дай бог, что-нибудь сделает со мной. У нас не было денег, он не позволял ей ни учиться, ни работать. Он бил её, но каждую ночь она ложилась с ним в постель… И как-то мать в отчаяние насыпала ему в бутылку с водкой мышьяку, но он, на наше счастье, не пришел — где-то пьяный подрался в тут ночь и его убили… Мы еще неделю не выходили из дома, не верили, что его больше нет. Тут не только не будешь на панихиде, дорогу на кладбище забудешь… Мы уехали из города. У нас никого не было, мама детдомовка. Нищенская голодная жизнь. Мы по-настоящему бедствовали… Мама привела меня в магазин игрушек. В мой день рождения. Мы встали перед прилавком, а мама вдруг мне говорит: выбирай, что хочешь. У меня глаза разбежались, я чуть в обморок не упала от желания иметь всё! Мама спрашивает, что же я выбрала, продавщица пристает, кругом толпятся дети, орут, тычут пальцами. Тебе не передать какой шок я испытала. И вдруг вижу среди этого пиршества игрушек надувной шарик, такой розовый, неприметный. Я его сразу полюбила и ткнула в него пальчиком. „И это всё?“ Мама не поняла. „Выбирай, дурочка, у нас есть деньги“. Но я уже выбрала. Может человеку, чтобы быть счастливым, необязательно иметь горы всяких благ, достаточно одного шарика, согревшего душу?»