И я, уже готовый было брякнуть, а причем тут шарик, осекся. Думаю, что всякий, кто увидел бы сейчас её лицо… точно так же, как и я, промолчал бы.
В приемной императрицы женщина в трауре, склонившаяся в почтительном поклоне. Ласково журчат слова утешения беременной женщине под черной вуалью. Императрица само сочувствие. Она обещает ей свое покровительство и отпускает вдову Хофдемель к отцу в Брюнн, с пожеланием благополучно разрешиться от бремени.
В приемной у императора — другая безутешная вдова. Император сочувствует Констанце, но о покойном муже ничего не желает слышать. Обещает не лишать её своей монаршей милости, но просит всё забыть — и навсегда.
После окончания аудиенции у монарших особ вдовы направляются к выходу, но внезапно сталкиваются в вестибюле дворца — узнав и ринувшись одновременно в приоткрытую дверь. Они почти бегом устремляются по ступенькам — каждая к своему экипажу. «Бедный Вольфганг», — бормочет Магдалена, садясь в карету ван Свитена. «Бедный Франц», — вырывается у Констанцы, отъезжающей от дворца в карете Сальери.
Ван Свитен и Сальери бесстрастными взглядами провожают из окон дворца разъехавшиеся экипажи и, раскланявшись, удаляются по своим делам. Их миссия закончена.
Голос за кадром: «Обоих — Моцарта и Хофдемеля — похоронят оперативно и безо всякой огласки. Вéнцы узнают об этом только на следующий день. И ни один из присутствовавших на похоронах — никогда, ни при каких обстоятельствах, до самой своей смерти не проронит ни слова. Даже слухи — и те умрут раньше очевидцев».
И снова аллея кладбища Санкт-Себастьян. Как на редких кадрах любительского кино начала 20-го века, вприпрыжку «стрекозит» среди могил старушка Констанца. Наткнувшись на камеру, она надолго замирает и смотрит с экрана остановившимся взглядом. «Ничем не примечательная личность, вся ушедшая в мелочные житейские заботы. Никаких следов от «совместной жизни с Моцартом, которые могли бы свидетельствовать нам о глубоких душевных переживаниях», — мурлычет голос за кадром, — тем более никаких ярких «воспоминаний художественного характера, во всяком случае, они представлены в дневнике поразительно слабо».112 И Констанца, якобы в поисках объяснения этому, начинает стремительно стрекотать ручками и ножками, пятясь обратным ходом — туда, откуда пришла, и снова, но уже медленно, возвращается по аллее к нам, чтобы опять замереть перед камерой с немым вопросом на лице. «Я думаю, — приходит ей на помощь Ниссен, сидя в своей библиотеке и водя гусиным пером у себя за ухом, — Констанца, пожалуй, испытывала больше чувств к его таланту, чем к его личности». Любимая присказка мужей, объяснивших для себя семейную драму их жен с бывшими мужьями-гениями. Мне это кажется совсем уж абсурдным, всем известно, как мало ей нравилась музыка Вольфганга. Скорее всего, её мучило ощущение фальши, лжи и насилия над собой… И Констанца, будто услышав меня, поправляет шляпку, волосы на затылке и уходит, повернувшись к нам спиной. «Она жила с ним, словно наложница, терзаемая ревностью, — вонзается ей в спину закадровый текст, — терпящая его друзей, вынужденная мириться с его образом жизни, считаться с его пристрастиями, вкусами, средой. И болела она не только от частых родов и слабого здоровья. Выйдя замуж за Ниссена, она, как известно, быстро пошла на поправку. После смерти Моцарта она прожила еще пятьдесят лет, достойно вела дом, путешествовала, разбирала его архив и воспитывала детей»… Видно, Моцарт был обречен до самой смерти искать в жене — выдуманную им Цнатснок, а Вольфгангу суждено было превратиться в юношу Трацома, выпавшему из семейного гнезда и беспечно занимавшемуся с Констанцой любовью.
«Ну, не будем уж так углубляться в их отношения, — зевнул сценарист, — хотя, конечно, для гения очень важно, кто его вдова… Граф Дейм снял с Моцарта посмертную маску. „Позднее маска исчезла. Констанца, по-видимому, случайно разбила отлитую с маски копию“113. Такая деталь о многом говорит. Всё её внимание сосредоточилось на том, чтобы увековечить память великого Моцарта, а вместе с ним великим и память его благочестивой жены, и это намерение она сразу же обозначила в своей записи, сделанной якобы после его кончины. Вся же земная атрибутика в виде его могилы, креста над нею или его посмертной маски и прочего, прочего, прочего, что было связано с его земной жизнью, и что всегда дорого близким, её не интересовало».