Накануне свадьбы он проснулся поздно. Лежал в полудреме и разглядывал комнату. Серенькое утро холодной каплей чертит на стекле влажный след. Пасмурное небо естественно вписывается в убогую обстановку. Круглый стол весь завален партитурой, книгами, нотной бумагой. Обшарпанная дверь смутно выделяется в проеме грязноватой стены. Воздух спертый, промозглый. Одеяло тонкое, ветхое, как в сиротском приюте. Внизу тишина, ни веселого лая Пимперль, ни голосов Трезль, отца или Наннерль.
«Я бы охотно еще подождал жениться», — думает он вслух. И мысленно едет с Лиз в Милан. Она игриво смотрит на него из-под шляпки, стягивая на груди теплую накидку, прикрывающую глубокое декольте. Они вместе обдумывают план оперы, он делится с нею наметками арий. Время от времени Лиз отстраняется, приподняв выше колен дорожное платье, и поправляет розовые подвязки, а её отражение в окне кареты мечтательно смотрит в сторону, но в действительности — ему в глаза. «Да, я изначально её хотел, — выдавливает он из себя. — Всё остальное, очень может быть, домыслил, выдавая желаемое за действительное».
И снова мой голос за кадром: «С отправкой письма, в котором он просит у отца благословения на брак, пошел отсчет его новому состоянию. То, что так долго гуляло по периферии, от чего он легкомысленно отмахивался и уверял всех, в том числе и отца, что ничего подобного с ним никогда не случится, что всё это сплетни и пересуды недобросовестных доброхотов, стремительно надвинулось, став его судьбой».
В доме «Око Господне» уже не спят — все, кроме хозяйки. Пока мутер Цецилия не встанет, дом не дышит, затаившись в ожидании её пробуждения. Видно крепко вчера набралась. Все бегают из комнаты в комнату на цыпочках — шепчутся. Констанца, подобно Татьяне Лариной, проведя бессонную ночь, что-то строчит в свой дневник, сидя в кровати, с чернильницей зажатой между колен.
Днем приходит жених. В ожидании отцовского благословения они ломают головы над венскими сувенирами, которые Констанца могла бы послать его сестре. Он надеется привить «свою» Констанцу к их семейному древу, обсуждая с Наннерль модные венские штучки в одежде Констанцы, особенности той или иной бахромы, коей обшивают теперь платья венские модницы. «Носят ли бахрому в Зальцбурге? — как бы невзначай интересуется он. — Моя сестра её носит? Констанца уже обшила себе так 2 платья piquée139. Здесь это в большой моде. Ей бы доставило удовольствие послать [бахрому] в подарок моей сестре, если только она назовет цвет». Этот абзац он вписал под диктовку Констанцы, как и спонтанные признания отцу, сказанные ему как бы на ушко: «…о чем особенно мне хочется сказать Вам, дражайший отец, что моя бедная Констанца, довольствуясь вашим маленьким portrait-silhouette, всегда хранит его у себя в кармане и подносит каждый день, — по крайней мере, раз 20, — к своим губам». Дурачат отца и не краснеют, стряпая в Зальцбург льстивые письма, подсовывая будущему свекру всё новые свидетельства её редкостной души, во всей красоте выразившей себя в арии Констанцы…
С едва заметной усмешкой Агнешка поёт арию Констанцы гостям, собравшимся у Веберов, в сопровождении моего закадрового комментария: «Всё это практиковалось до посещения супругами Зальцбурга. По возвращению же в Вену после трехмесячного пребывания в доме Моцартов энтузиазм с обеих сторон поутих. Прекратилась „переписка“ Наннерль с невесткой, а в письмах Вольфганга больше не упоминались восторги жены относительно отца и сестры. Констанца еще надеялась завоевать их расположения, но при всем желании так и не смогла с ними подружиться. И, надо сказать, что с её стороны это были мужественные попытки, принимая во внимание несгибаемые характеры свёкра и золовки, которые до самой смерти не верили, что женитьба Вольфганга на фройляйн Вебер не была хитроумной ловушкой. О том, что осталось в осадке, можно судить по одной единственной фразе Наннерль, брошенной ею годы спустя: „Он женился на женщине, которая не была для него создана“. Это мучило и Леопольда, о чем мы узнаём из его запоздалого ответа баронессе Вальдштеттен, высказанном в параличе покорности: „Я всем сердцем рад, что его жена не похожа на клан Веберов, иначе каким бы это стало для него несчастьем“. С опозданием, но его благословение на брак сына с Констанцой придет, а значит, цель достигнута: Моцарт спасен, Вольфганг принесен в жертву».