Ох, Констанца. Имя — такое чистое и звонкое — застит её саму. Констанца — она и то и это, и хочется вспомнить всё, что можно вспомнить о ней положительного, вспомнить или придумать, если действительно этого хочется…
Но спрашивается, почему надо всем доказывать, себе в том числе, и вытаскивать на свет Божий из всех свидетельств о ней хоть что-то, что придало бы её облику вид обаятельной, нежной, преданной и бесстрашной, в порыве отчаяния бросившейся в постель к умершему мужу, чтобы заразиться и умереть с ним — красиво, картинно, пафосно и явно придумано.
Жаль, что приходится извести столько слов, чтобы доказать, что Констанца была хорошей женой. Между прочим, то, что она ею мóжет быть, так очевидно, когда рассматриваешь её в другой паре — с Ниссеном. Хорошая жена для Ниссена, но это не умаляет и не возвеличивает её. Так случилось, что её судьбой стала короткая жизнь с Моцартом.
МУЗЫ
Может часами бродить в округе, дожидаясь её приезда — короткого мгновения, когда, выйдя из экипажа, она пройдет мимо. Крайнее окно дома напротив затеплится от пламени свечи. Свет в окне станет ярче и двинется по комнатам. Скоро весь второй этаж призывно засияет в холодных сумерках.
Нэнси140 приехала. Снег падал, сыпался — редкий, сухой, кристаллический, посверкивая и колко пощипывая влажное лицо. И пока она шла от кареты до двери, он мысленно шел рядом, взяв её за руку и касаясь щекой её исколотого снежинками лица. Ни радость, ни восторг, ни даже страсть не владели им — тяжесть сковала чувства, тупая, привычная тяжесть последних лет, давила, мешала дышать. Нэнси здесь больше нет. Она уехала в Лондон, покинув Вену навсегда. Желание её видеть, слышать, знать, что она есть, проходя мимо её дома, посещая места, где вместе бывали, желание безотчетное, неподвластное здравому смыслу…
В который раз я пересматриваю наш фильм — я всё там знаю наперед. Сначала зазвучит её голос — чистый, молящий, как бы с небес. Эхом откликнется площадь, улица вблизи театра; подворотня — там они прятались от дождя; озеро, вдоль которого они прогуливались вдвоем, где «сосен розовое тело в закатный час обнажено».141 Он отзовется ей не сразу: фортепьяно звучит сдержанно, рассудительно, но сколько нежности, море нежности предшествует её голосу. Здесь фортепьяно не подыгрывает певице, оно ведет свою тему, отклоняясь в сторону, пересекаясь с её голосом, волной захлёстывая и снова откатываясь назад, звучит самостоятельно, лишь сопровождая монолог певицы, как ангел Рафаил держа за руку юного Товия. Но, начиная с «Alme Belle…», пианист первым исповедуется миру, объявляя о своей любви, и с этой минуты голос и фортепьяно больше не таятся; их внезапное обоюдное признание, сбивчивое, безоглядное, страстное — уже не остановить, так тесно переплетаются их партии, подобно ласкающим рукам…142
Неожиданностью стал не отъезд из Вены его Сюзанны, но её появление в Зальцбурге в начале марта 1787 года».
В дороге её ворчунья мать убалтывает всех, как скрипящие рессоры наемной кареты. До Зальцбурга — большой крюк, им совсем не по пути. Всем семейством они возвращаются в Англию. Лошади скачут много часов подряд… Небесный сад из опушенных снегом деревьев — это Зальцбург, весь белый-белый, блистающий при слабом солнце. Взгляд карабкается по ступенчатым очертаниям зданий на самую вершину к замку. Уже мчатся лошади с каретами по городу. Тарахтит мостовая, улочки теснятся между громадами зданий, вытянувшись в удавке очередной арки, но тут же облегченно вздыхают, вырвавшись на площадь перед собором, разбегаясь по кругу, чтобы ускользнуть от неистово мчавшихся во весь опор двух экипажей — экипажи насквозь прошивают одну из улиц и встают у гостиницы Buvette Municipale.
Воздух — им дышит, Нэнси сразу это чувствует, ступив с подножки кареты на землю; земля — им держит: это ощущение входит в неё с каждым шагом; всё отовсюду — им смотрит, — хочется подставить себя этим взглядам, выставить себя всю им на обозрения, здесь, где всё — он.
140
Стораче (Storace) Энн Селина (Нэнси) (1765—1817) — первая исполнительница роли Сюзанны в «Свадьбе Фигаро».