Герцогиней де Шабо ему было назначено на семь, хотя еще не факт, что его примут, могут отказать под любым предлогом, как бывало уже не раз. Но в дом, слава Богу, впустили, ввели в какую-то залу, выстуженную и полутемную.
Он долго сидит здесь один и чего-то ждет, окоченев, онемев, отупев… Вокруг ни звука, будто дом вымер. От неподвижности и холода всё кажется ирреальным. Давно пропало ощущение собственного тела, неслышно остановилось дыхание, он сам стал частью мебели в нетопленой зале.
Отворилась дверь, привидениями вплыли в сумеречную залу герцогиня и её гости — молодые и вертлявые. Герцогиня оглянулась на него, вскочившего со стула, и распорядилась начинать. Нижайше склонившись, он стал извиняться: «Мне бы этого хотелось всей душой — сыграть вам что-нибудь, но от холода даже не чувствую пальцев. Я бы просил вас не отказать мне в любезности, проводив меня в комнату, где, по крайней мере, уже разожгли в камине огонь. O oui, Monsieur, vous avés raison»153. Вот и весь ответ. Они прошелестели мимо к мольберту в глубине залы. Там зажгли свечи и, собравшись в кружок, мсье и дамы, кутаясь в теплые шали, продолжали беседовать о чем-то ему неведомом, как тени в горах Гарца в полнолуние…
Вольфганг не сразу понял, что герцогиня, прервав беседу, безуспешно обращается к нему. Опустив кисть, отворотясь от мольберта, она терпеливо выдерживала паузу, не повышая голоса и недоуменно сдвинув брови. Изжелта-белые язычки свечей, — у мольберта, где расположилась хозяйка с гостями, и в углу залы, где стоял клавир, — горячо колебались на фоне холодного заката. Вольфганг покорно встал, подчинившись её просьбе сыграть что-нибудь, и о нем тут же забыли.
На затекших ногах он добрался до клавира, страдая от нестерпимой головной боли. Негнущимися пальцами с трудом открыл крышку, присев на ледяной стул. Согрел дыханием руки и тронул клавиши расстроенного и дребезжащего инструмента… А разговор за спиной всё продолжался, сдержанный, вполголоса, перемежающийся бисерным смехом, словно он играл для стульев, кресел или стен.
Вольфганг оборвал игру, и при altum silentium (всеобщем молчании), наступившем после соответствующих приличию похвал, сказал: «Признаюсь, играть на этом клавире бесчестье для меня, мне бы очень хотелось выбрать другой день, когда клавир будет настроен». И снова altum silentium, и герцогиня, невозмутимо вернувшись к мольберту, занялась рисованием. Он играл еще полчаса. В залу заглянул её муж. Бесшумной тенью переместился от двери к клавиру, никем не замеченный, и подсел к инструменту. Он слушал с полным вниманием, и Вольфганг забыл о холоде и о головной боли, и даже перестал замечать перед собой их «жалкий клавир»…
Вероятно, они так никогда и не узнали, что, при всех прочих, это был самый значительный эпизод в их жизни, благодаря которому мы помним о них и сейчас, помним только потому, что они дали возможность пробренькать на расстроенном инструменте маленькому, обиженному и униженному человеку. Хотелось бы сказать это и всем тем, чьи пороги он обивал в надежде, что они соблаговолят его услышать, о ком он сам не без горечи высказался: «Если вы дадите мне наилучший клавир Европы, но в слушатели людей, которые ничего не смыслят или ничего не хотят понимать в музыке, и не чувствуют вместе со мной того, что я им играю, вы сделаете меня несчастнейшим человеком на свете». Мне кажется прощальная фраза Бланш из «Трамвая «Желания»: «Я всегда зависела от доброты первого встречного» — созвучна и его душе.
Эта зависимость знакома (до боли, до оскомины, до отвращения) всем творческим людям. Лишь бы не отмахнулись, не закрыли перед носом дверь, потерпели бы всего несколько минут. Талант, если он талант, это бич, который не даст вам ни спать, ни есть. Прыгай через горящее кольцо, как звери в цирке, споткнулся, сорвался, еще раз, еще — с утра до поздней ночи, пока не получится, пока весь в синяках и ссадинах не взлетишь прямо с постели ночью под самый купол как неча делать. Хорошо, если есть разгон, и ты с детства набираешься мастерства, постоянно осваивая все его премудрости. А если нет? Какое же это мучение носить в себе талант, не сознавая, откуда эта необъяснимая тревога, будто каждую минуту что-то должно произойти, что-то невероятное, потустороннее, что еще в отрочестве заставляло подниматься ни свет, ни заря в предчувствии чуда, куда-то влекло, что-то сулило, обещая невыразимые откровения в этих одиноких блужданиях без цели, в этой ненасытности к впечатлениям, от которых пухла голова и радостно ныло сердце, в оскорбительной склонности к анализу, которому подвергалось всё, вплоть до самых ничтожных движений души…