Возвращение к реальности — было возвращением на улицу дю Гро-Шене к умирающей матери. Он долго кружил вокруг дома, набираясь сил перед тем непостижимым событием, мысль о котором уже никогда, до конца его жизни не покинет Вольфганга. А жить ему осталось с момента, когда остановится сердце матери, 13 лет 5 месяцев 1 день и 2 часа 34 минуты…
19 июня. Впервые Анна Мария осталась в кровати. Жалобы на головную боль. (Леопольд: «Я знаю, что моя дорогая супруга снова пренебрегала своим здоровьем — и вот результат плохой заботы о себе. Её запоры, её румянец, слишком яркий для женщины её возраста, её повторяющийся катар и явный кашель были очевидными признаками, что ей надо в любой момент опасаться внутренней инфекции. Я вам писал с мая месяца, что нельзя ей отказываться от кровопускания, ибо climat в Париже более губителен, чем в Зальцбурге. Но она несмотря ни на что дотянула до 11 июня, и, может быть, ни за что бы не отворила себе кровь, если бы не заставила нужда».
20 июня. Анна Мария бредит — её бьёт озноб, жар. Ей дали антиспазматический порошок. От врача она отказалась, просит немецкого доктора. (Леопольд: Дóктора вызвали слишком поздно, так как с момента, когда жар стал сопровождаться диареей, она уже была в большой опасности». )
21 июня. Болезнь обострилась, но временами в состоянии Анны Марии наступало улучшение. Вольфганг измучился, ухаживая за матерью. С ним никого. Оставленность всеми — самое острое чувство испытанное им в эти экстремальные дни. (Леопольд из Зальцбурга: «При диарее, когда она сопровождается лихорадкой, необходимо тотчас же вызвать врача, чтобы знать — надо ли её пресечь сразу или предоставить всё естественному течению, так как лекарства, снимающие жар, увеличивают диарею. И если её прервать в неподходящий момент, воспаление может превратиться в гангрену. Боже! Мы в твоих руках!»).
22 июня. Наконец пришел господин Хейна175, муж музыкальной издательницы Гертруды Хейна, которым Вольфганг обязан изданием в Париже своих сонат для клавира, вариаций на тему А. Сальери и т. д. Хейна был старым знакомым отца, служил трубачом в Королевской гвардии, играл на английском рожке в оркестре принца Конти. Они с женой несколько раз навещали здесь Анну Марию.
23 июня. Её кровать за ширмой. От неё отгородились, её оставили в темном закутке комнаты один на один с самой собой и со смертельной болезнью. Изредка Вольфганг заглядывает за ширму и отводит глаза. Она всё бредит — дышит, дышит, тяжело, часто, вся в испарине, приподнимется на подушке и затихает на время… Мама, скажет он, хочешь пить? Нет. Ей не до питья, не до еды, её жизнь неудержимо утекает сквозь пальцы, времени у неё в обрез…
24 июня (утро). Она внезапно теряет слух — один из явных симптомов брюшного тифа. Когда Вольфганг входит к ней и окликает, она не отзывается. Он ощущает горячий толчок в груди и внезапное удушье — ему кажется, что она умерла, и только тут он замечает слезы на её лице, они вытекают из прикрытых век и сползают по щекам на подушку. Он не может унять омерзительной дрожи, а дрожь всё усиливается, его бьет как в лихорадке. (Леопольд из Зальцбурга: «Я знаю, конечно, что мужа и дочери тебе не хватает, чтобы [праздничное] торжество было бы для тебя полным. Бог так устроил, что наша наибóльшая выгода в Его неизмеримой мудрости и в Его святом провидении. Могла ли ты думать еще год назад, что в твой следующий праздник тебя будут поздравлять в Париже?.. Но вполне возможно, что с Божьей помощью мы сможем соединиться все вместе много раньше, чем об этом думаем. Воистину, что сокрушает меня более всего — это вынужденная с вами разлука, быть от вас отлученным и жить так далеко.»)
24 июня (день). Осмотревший Анну Марию доктор приготовил ей питьё. Ревень в порошке он смешал с вином. Это удивило Вольфганга и он запротестовал: вино горячит… «Когда я высказал им это, все снова закричали: как? что вы говорите, вино не горячит, лишь укрепляет». Вольфганг наотрез отказывается давать Анне Марии этот напиток, тоже кричит и угрожает. Но господин Хейна, врач, сиделка продолжают настаивать на своем: вода горячит, а вино укрепляет. В конце концов он уступает и отдает мать в руки врачей и Бога…
175
Франц Йозеф Хейна (1729—1790) — единственный, кто находился с ним в день смерти матери.