4-го июля её отпевали в церкви Св. Евстахия (Saint-Eustache). Этот скорбный путь от улицы дю Гро-Шене до церкви Св. Евстахия, в отличие от Вольфганга, я шел пешком. Но очень скоро я потерялся в малознакомом мне парижском районе, и чем дальше шел, тем меньше понимал, где нахожусь. На узеньких улочках не было ни души. Но когда я наконец оказался на оживленном перекрестке, мне не удалось с моим плохим французским выудить из толпы хоть кого-нибудь, кто бы меня понял или захотел бы понять. Я миновал новый культурный центр Жоржа Помпиду из стекла и металла, представлявший собой муляж выставленных наружу внутренностей, заполненных больше туристами, чем парижанами. И то, что этот стекловидный кишечник встретился на моем пути к церкви, где была заказана заупокойная служба по Анне Марии Моцарт, стало свидетельством того, что я почти у цели.
Церковь Св. Евстахия — нечто громоздкое, несуразное, вроде средневековой крепости, ощетинившееся водостоками, опоясанное арочными окнами с зубчатыми чугунными решетками. В башенках что-то римское. «Каменная роза». Под нею «Роза» поменьше с римскими цифрами по окружности. Проект собора создавался в стиле готики, но декорирован с элементами ренессанса. Рядом переулок Св. Евстахия с обезглавленной статуей (воина, римлянина?). Против собора большой сквер с каскадом спускающихся фонтанов. На площади перед собором — огромная каменная голова с яйцевидным черепом, глядящая в небо, подложив себе под щеку отрубленную кисть правой руки. Площадь называется «Place Rene Cassin». Близлежащий сад — «Jardin de fleurs».
Что из этого правда, а что я соврал, может сказать только коренной парижанин, да и то, если он житель этого квартала.
Похоронили Анну Марию на кладбище Saint-Jean-Porte-Latine, принадлежавшем церкви Св. Евстахия. Ныне кладбище ликвидировано.
«Суббота, 4 июля 1778 года. Мария-Анна Пертль в возрасте 57 лет, жена Леопольда Моцарта, капельмейстера из Зальцбурга в Баварии, скончавшаяся вчера на улице дю Гро-Шене, в названный день предана земле на кладбище в присутствии Вольфганга Амадея Моцарта, её сына, и Франца Хейне, трубача легкой кавалерии Королевской гвардии, друга (Подписи) Моцарт, Ф. Хейна, Ириссон, викарий. Пров [ожающие]».
Провожающие…: скорбным привидением — Наннерль. Безмолвный слушатель безудержной болтовни Анны Марии — аббат Буллингер. Домашний ухажер и шутливый вздыхатель — Шахтнер. Хлебосольный хозяин и тонкий ценитель её кухни — Лоренцо Хагенауэр. Графиня Лютцов и графиня Робиниг — разделявшие её увлечение театром. Последней шла воспаленная тень Леопольда, с кем Анна Мария останется неразлучной и на небесах. «Всемогущий Бог! Париж стал могилой для моей дорогой супруги… Невыразимую боль испытал я, когда смерть разодрала на две части наше счастливое супружество, чтобы это понять, надо самому это пережить».
Она собралась и ушла. Пошепталась с сыном накануне ночью, отогрела свои руки в его горячих, как у отца, ладонях, нагляделась на него уже навеки вечные — и ушла…
Его подружка Анна Мария (урож. Пертль) — желанная, смешливая, словоохотливая, преданная ему всей душой, как бы отъехала на неопределенный срок и теперь колесит по свету в поисках захолустного, затерявшегося в горах Зальцбурга, где сгорает от нетерпения в ожидании встречи с ней, присушивший её сердце, остроумный и колкий, Леопольд. Обежав полный круг, всё начиналось сначала. Опять терзания, ожидания, мечты и холодная постель одинокого мужчины. Одна надежда, что продлится это недолго.
Он хоронит Аннерль пока только в своем сердце, а его бдительный ум, с присущей ему предусмотрительностью, уже анализирует новые обстоятельства, вероятность которых молчаливо допускается им или же смиренно принимается как неизбежность. « [Е] сли наши надежды [на исцеление Анны Марии] тщетны!.. Тебе нужны будут друзья, но друзья порядочные! Иначе твоим делам конец. Расходы на погребение, и т.д.! Издержки, которых ты совсем не предполагал. Тут легко обмануть иностранца, злоупотребив, одурачив, введя в бесполезные и чрезмерные траты… Проси у барона фон Гримма, чтобы он взял на себя ведение дел, связанных с твоей матерью… Хорошо запирайся, ибо, если ты не дома, дверь в комнату легко могут взломать».
Горестные предчувствия не давали покоя его душе, хотя внешне герр Леопольд оставался невозмутим. Он не отменил «Стрельбы в цель»178, и ничем себя не выдал перед гостями. Все шумно потешались над очередным четверостишием к новой мишени, как всегда остроумным, не без доли сарказма, а он, предоставив им самим развлекать себя анекдотами, отвел Буллингера в сторону и протянул ему письмо сына. И какой же вывод вы сделали, спросил его аббат. Я убежден, признался, понизив голос, Леопольд, что жена моя уже на небесах. Он это знает почти наверняка, что она умерла не сейчас, когда они сражаются за выигрыш, делая ставки в мелких крейцерах (в том числе, и за Анну Марию), а в тот день, когда Вольфганг писал ему это письмо, то есть десять дней назад — 3 июля.
178
Горькая здесь возникает аллюзия греческого слова