Но как только вы, распрощавшись, оказывались за дверью, вежливо откланявшись с подобающей улыбкой, как тут же тихое бешенство огнем ударяло по вашим жилам, будто только сейчас, здесь, на улице, вам наконец открылся подлинный смысл слов, так уютно шелестевших в его устах: Ваша музыка слишком талантлива, она не будет иметь спроса… (и, перейдя на французский) Je vous voudrais pour vous fortune la moitie moins de talent et le double plus d’entregent…180
Дивный мир, где от вас надобно в два раза меньше таланта и двойная доза угодливости, если перевести на понятный язык то, что барон величает житейской сметкой. А если сказать еще проще, от вас требуется одно: снабжать музицирующую знать грубыми подделками и потрафлять её дурному вкусу. И весь сказ. Иначе: «смейся паяц», если ты «не пробивной», не оборотистый, если не дал тебе Господь жизненной хватки. А почему тебе должны оказывать предпочтение?.. И действительно, почему?
В Зальцбурге «сучком в глазу» был князь-архиепископ. Так сложилось, что всё инфернальное зло для Вольфганга сосредотачивалось в лице одного человека — князя, и видеть в нем одном все свои беды, может быть, это и благо для творческой души. Ведь, как только он освободился от архиепископа, инфернальное зло не исчезло — оно раскололось, как зеркало, на множество мелких зол. Ле Гро — коварный душитель и обманщик; фон Гримм — хамелеон, двуликий Янус, корыстный и подлый; герцог де Гин — бесчестный и жадный; Камбини — завистник и интриган; курфюрсты — орудия и жертвы науходоносеров; все эти интенданты и директора придворных театров без чести и совести; вероломные друзья; распутные кокетки, — вся «таблица Менделеева» человеческих пороков налицо. Он оглянуться не успел, как уже весь мир стал для него воплощением зла.
Год жил он по чужим углам, приблудной собакой рыскал по Парижу в поисках учеников, оказавшись в полной зависимости от всех, в том числе и от барона фон Гримм, и от равнодушия французов, — он, «звездный мальчик», ни у кого больше не вызывал никакого интереса. Сказать, что его мало ценили — тáк сказать нельзя. Но кто заподозрит в молодом человеке гения. Естественно, не музыканты, тем более не друзья-музыканты, для которых удачно сочиненная ария или легкая соната обычное дело. «Мило, талантливо»* — взгляд самый обидный и самый, поистине, безобидный, принятый в среде современников всех времен касательно сочинений друг друга. Совсем другое дело его удачная карьера. Здесь есть предмет для зависти. Или, например, благосклонность императора, короля, курфюрста и т. п. Более тонкие музыканты могут, конечно, позавидовать сверхудачным местам в партитуре, как Сальери. Но в целом — в любом сочинении так много недостатков, неточностей, подражательности, идей, витающих в воздухе (явных для современников, но почти недоступных для потомков, живущих в ином культурном контексте), что прослыть гением при жизни вряд ли кому угрожает. Так что — знатокам никогда не угодишь, они всё сочтут вторичным. Ну а дилетанты всегда предпочтут еще более милую, годную и для «длинных ушей», по выражению Леопольда, банальную и легкую музыку. И оригинальность Вольфганга для них никакое не достижение, а скучная заумь — «слишком много нот».
Снисходительны в оценке молодого дарования (не скажу, пренебрежительны) и прославленные маэстро (за исключением Й. Гайдна, но он не от мира сего). Кто не без сочувствия, а кто и с неприязнью одним глазом пробегут, одним ухом прослушают его композиции и с облегчением вздохнут, что могут (пока!) спать спокойно. Тем паче, что не совсем они и не правы, потому как его смелые гармонии не так уж и заметны в его парижских сочинениях, а «порывы страсти с их мрачным колоритом, разработки-фантазии и певучесть тем»181, ему свойственные, отличают и музыку Шоберта182, и по тамошним вкусам лишь портят её. Это так похоже на Иоганна Кристиана Баха, но несколько вульгарней, или — Глюк пишет так же, но проще и красивше.
180
«Думая о вашей карьере, я бы желал, чтобы у вас было вдвое меньше таланта и вдвое больше предприимчивости».
182
Иоганн Шоберт (около1740—1767), известно, что в 1760 году был придворным чембалистом принца Конти в Париже. Его музыке присуща подлинная страсть, серьезность, фатализм. (А. Эйнштейн).