Много печали переживает душа в конце жизни — печали и умиротворения — и после крушения любви, и на исходе старого года, и на поминках ушедшего лета, и на закате дня, когда она ищет сосредоточенности, покоя и бескомпромиссного всматривания в себя. Всё конечное знает счет, и магия чисел, управляющих «Небесной гармонией», и «музыкальная математика», являясь «правилом и нормой» — безусловно, завораживают Вольфганга. Это, вестимо, не меркантильные расчеты, хотя он и задавался как-то целью сосчитать гипотетический гонорар, который могли бы выплатить изобретателю шахмат. Чи́сла для него — символы вечности, незыблемости мира, неотъемлемое свойство гармонии, которая еще царит в его душе, но уже отсутствует, как ему кажется, в его жизни. Это ощущение обострилось в Париже — до критического. Если раньше еще что-то говорило в нём: окружающий мир — это всё я, то в Париже, он оказался один, без оружия и поддержки, перед крепостью, именуемой миром, которую еще только предстояло ему взять.
В первый день января 1782 года И. Кристиан Бах умер. А спустя несколько лет после отъезда Й. Гайдна в Лондон, Вольфгангу ничего не оставалось, как уповать, разве что на Антонио Сальери, похвальный отзыв которого о «Волшебной флейте» был для него как елей на душу; да еще на ван Свитена, венского дипломата и музыканта-любителя. Покровительствуя Вольфгангу, тот при посторонних рассыпался в похвалах, представляя гостям своего именитого друга, а наедине внезапно мрачнел, мог говорить с ним раздраженно, грубо, безо всякой причины. Сумасшедший — умом он, конечно, признавал яркий талант Вольфганга, что не мешало ему, ремесленнику, рассматривать процесс творчества не как уникальное переживание, а как изготовление «изящной вещицы» по всем правилам «строгого стиля», и тайно соревноваться с ним в мастерстве композиции, в надежде, — о, Боже! — однажды превзойти его. Не случайно, что кое у кого из особо преданных Вольфгангу биографов вдруг возникала шальная догадка: а не барон ли ван Свитен приложил свою руку к его внезапной смерти? Барон, не барон, что гадать. Но его формальное участие в похоронах друга, каким ван Свитена считал Вольфганг, продемонстрировало всем тщательно скрываемую им давнишнюю зависть.
Легко себе представить степень его одиночества, если Антонио Сальери и барон ван Свитен стали для Вольфганга единственно достойными ценителями его музыки и дружеской поддержкой в последние годы жизни. После разрыва с отцом одиночество стало абсолютным. Ни Констанце, ни так называемым друзьям вроде Готфрида фон Жакена, ни братьям по масонской ложе — он не мог уже сказать всего того, о чем они обычно, по много раз на день, могли говорить с отцом. Папá был неотъемлемым условием его таланта, и если, потеряв отца, талант Вольфганга не оскудел, то всё же стал более скорбным, жестким, утратив прежнюю жизнерадостность. И юмор Волшебной флейты, скорее, юмор висельника, и во многом, как мне кажется, вызван духом отца. Музыка, которая столько времени была всегда — для него и для Папá, теперь принадлежала лишь ему одному. А лишившись дома, он остался и без общих с отцом (и сестрой) воспоминаний — одному вспоминать, что хоронить.
Еще по-летнему зеленая и пышная листва парижских бульваров уже прихвачена слегка ядовитой желтизной. Теперь это бросалось в глаза и Вольфгангу. «Эта прядь такая золотая, разве не от прежнего огня»192.
М-ль Женом шла домой, чтобы бухнуться в свою постель, утонуть головой в подушке и проснуться уже посреди дня — в занавешенной от солнца комнате, вдыхая запах лаванды, которым пропитана подушка, её волосы и вся обстановка её спальни; проснуться — как всегда — в Париже.