Покидая Шёнбрунн, Вольфган исполнясь невообразимого достоинства, даже не подошел к эрцгерцогине Антонии197 проститься, милостиво кивнув ей издали. Он был на вершине славы. Его день расписан по часам: в 2.30 их ждут к себе два молодых эрцгерцога (Фердинанд и Максимилиан Франц), а в 4 — герцог Палффи, почетный канцлер. Вчера он получил приглашение от герцогини Кауниц, позавчера их принимала герцогиня Кински, немного позже их обществом наслаждался герцог фон Ульфелд. Французскому послу в Вене было клятвенно обещано вернуться в Париж, как только будет возможно. «Мы ждем прилета ласточек, — сообщает ему Леопольд, — чтобы предпринять наше путешествие». Итак, посольства, знать, царствующие особы приглашают его в свои дворцы и загородные замки, — он нарасхват, он, Вольфганг Моцарт, и какая-то там австрийская принцесса, которая и целоваться-то не умеет.
А впереди — Париж. Это вам не Вена, где они вынуждены были снимать комнату в доме столяра на Фиберггассл, что у высокого моста, знаете? Это я у вас спрашиваю, я-то никогда не был в Вене, и не могу этого знать. «Комната 1000 шагов в длину и 1 единственный — в ширину. Вы смеетесь? Нáм было не до смеха, когда мы ходили по нашим мозолям. И еще меньше хотелось нам смеяться, когда мы по утрам вываливались [можно сказать: выбрасывались, как из окна] из наших жалких кроватей, я и мой сын, моя жена и наша дочь; либо, когда врезались друг в друга боками, по крайней мере, хоть раз за ночь. Ширина каждой кровати 1,1 метра. И этот роскошный отель был разделен еще на две части перегородкой, где находились огромные тюфяки: терпение! мы в Вене».
В Париже их лично встречали граф и графиня ван Эйк’и, заранее позаботившиеся о комнате и удобствах. Графиня пожертвовала превосходным клавесином из собственной гостиной, «с 2-мя клавиатурами, как у нас». Мсье барон фон Гримм представил их (немыслимая честь для заезжих гастролеров) мадам маркизе де Помпадур, напомнившей Леопольду своей внешностью Её величество австрийскую императрицу Марию Терезию, «особенно взглядом — ужасно высокомерным». «Она, должно быть, действительно была очень красива, если и сейчас еще очень хороша. Высокая, видная особа, довольно дородная, но вполне пропорциональная блондинка… В богатой гостиной, разрисованной с большим искусством, сверкающей золотом, стоял клавесин и висел её портрет в натуральную величину, а рядом портрет короля».
Их представили ко двору усилиями всё того же барона фон Гримма. «Мои дети заставляют поворачиваться в их сторону все головы… особенно Вольфганг в черном костюме со шляпой a la francaise». Лепольда просто распирает от восторга, от сознания собственной значимости, от сияния славы — и эти чувства он в полной мере передал и сыну. «Следует заметить, что здесь отсутствует обычай целовать руки королевским высочествам или досаждать им просьбами. Более того, в обиходе уже нет обычая оказывать почтение королю или королевской семье низким поклоном или реверансом, но принято стоять, оставаясь неподвижными… Можете теперь легко вообразить [это и ко всем нам с вами относится] их изумление… когда дочери короля… проходя среди публики, вдруг останавливают свой взгляд на моих детях, и не только позволяют им, приблизясь, поцеловать руки, но и сами, обняв их, целуют бессчетное число раз. Особенно же потрясло французов, когда во время большого приема, вечером первого января, нам не только предоставили место у королевского стола, но и оказали Вольфгангу неслыханную честь — до окончания приема находится у королевы за спиной, беседовать с нею, целовать у неё руку и брать еду, которую она предлагала… Королева разговаривала по-немецки… Но так как король ничего не понимал, она ему всё переводила, о чем беседовала с нашим гением Вольфгангом».