«Причина тут заключена не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого бы то ни было» (Кант) «Sapere aude!201— имей мужество пользоваться собственным умом», говорит тебе Кант (кстати, это девиз Просвещения). И забудь уже, что «Папá — второй после Бога». Отцу позволительно с неприязнью думать о Вольтере, он старого закала «времен очаковских и покорений Крыма»,202 он вырос в той эпохе, плоть от плоти её. Но ты, дитя просвещения, открой глаза. Ты действительно дитя своего времени, и в музыке ты остаешься верным Канту, заметившему, что главное в жизни обрести свой голос, перестать петь с чужого. Папа римский родил батюшку царя, батюшка царь родил отца родного князя-архиепископа, отец родной князь-архиепископ родил папашу интенданта придворного театра, папаша интендант придворного театра родил пахана капельмейстера, пахан капельмейстер родил Папá музыканта, Папá музыкант родил сына Вольфганга… При абсолютизме, к несчастью, отеческая опека в порядке вещей: кто кочевряжится — объявляется смутьяном. Отеческим правлением обозвал этот режим и Кант, «при котором подданные, как несовершеннолетние, не в состоянии различить, что для них полезно, что вредно — и это является [по мнению философа] величайшим деспотизмом». * Неужели Леопольд ни разу не задумывался, что его сын когда-то будет жить без него. Или это его совсем не заботило? Мне всё слышатся сыновьи причитания Вольфганга в самом начале поездки: «Нам не хватает только Папá, но такова воля Божья». Это точка отсчета? Бог не дал на этот раз Папá и всё закончилось полнейшим фиаско для сына и смертью для матери. Значит ли это, что они ослушники — и за это наказаны: самовольничали, отступились от воли Божьей; или Господь осознанно не дал им Папá в этом путешествии и хотел того, что произошло? А иначе, в чем бы состоял задуманный Им урок для его спасения? Сын уезжает без благословения отца — случайность или Промысел Божий? Или Вольферль должен был стать Вольфгангом, чтобы в ответ на ультимативный призыв Леопольда вернуться домой, посметь ему высказать со всей откровенностью: «Допускаю, что вы хотите мне счастья, но замечу вам, если бы мой отец был в курсе моей нынешней ситуации и благоприятных перспектив (и не был бы введен в заблуждение каким-то „добрым другом“), он, думаю, не написал бы мне в таких выражениях, чтобы я никак не смог ему сопротивляться. […] Если бы я набрался немного терпения и остался бы в Париже, я уверен, что достиг бы своего, добившись и чести, и славы, и денег, и вы бы, конечно, расплатились с долгами. Но что сделано, то сделано, не надо думать, что я об этом сожалею […] но уверен, если бы не желание обнять вас как можно скорее, я бы ни за что не приехал в Зальцбург, и я не считаю это моё намерение похвальным и доблестным. В действительности я совершу самое настоящее безумие на свете. Поверьте, что это мои собственные мысли, а не кого-то другого» (курсив — мой).
Страсбург, 15 октября. Здесь все очень бедны. Но я дам послезавтра, в субботу 17, сольный концерт по подписке… это мне будет стоить с иллюминацией 3 луидора. 26 октября. Короче, я заработал 3 луидора… мне посоветовали остаться до следующей субботы и дать большой концерт в театре. К удивлению, досаде и стыду всех страсбуржцев сбор был таким же. 2 ноября. Я вновь дал концерт 31-го, который, после оплаты всех издержек (незначительных на этот раз), мне принес 1 луидор.